вверх
Сегодня: 13.12.17
2.png

Рассказ Пока без названия

Тут такая вышла история. Александр Шумилов, один из авторов нашего журнала «Иркутские кулуары» написал рассказ. В первый раз. Проба пера то есть. И такой это рассказ, что мнение редакции может не совпадать, а в некоторых местах ВООБЩЕ не совпадает с мнением автора! Но при этом мы понимаем, что автору надо высказаться, на то он и автор. У рассказа действительно нет пока названия. Да и окончания нет. И вот будет ли это окончание, во многом зависит от вас, читателей. Пишите своё мнение в комментариях или в редакцию.

 

Часть I

 

Возвращаясь под утро в пьяном угаре домой, не дойдя до кровати одного метра, рухнул на пол со спущенными по колено штанами и забылся во сне. Но забытье относительное. Мучительные видения, тяжелый, странный, страшный сон – и вот, проснувшись ближе к обеду, в сухом остатке имею головную боль, неясные душевные переживания, прилипший язык и кошачью уборную во рту.

 

Отсутствие даже намека на сознание отягощает и без того незавидное положение тела, по ощущениям всего переломанного, на полу. Организм, истосковавшийся по никотину, неистово требует немедленно встать и закурить, но голова прикована к полу, и оковы эти не снять ничем. С трудом перевернувшись на спину, чувствуя при этом пару сотен забитых в голову гвоздей, восстанавливаю события ночи. Появляется чувство стыда. Нет, только не сейчас. Сейчас не нужно дополнительных нагрузок. Решение такое: память повреждена и восстановлению не подлежит.

 

Подъем на четвереньки сродни восхождению на Эверест. Безумное давление ломает голову, сжимает виски, затылок и лоб, острая нехватка кислорода, мышечные спазмы. Тот, кто после таких возлияний наутро самостоятельно, без предварительной подготовки, поднимается на ноги и даже более – способен передвигаться, не человек. Где таблетки? Хотя таблетки… нужен как минимум десяток. Как же это больно. Я не могу больше терпеть эту боль. Глаза полуоткрыты, ноги живут своей жизнью, и от рассечения на лице спасает только выставленная вперед рука. Ванная. Прохладная вода смывает боль с головы, но обещает это счастье только в постоянном контакте с ней. Вот сейчас вообще ничего не надо. Сейчас мне комфортно. Вода это жизнь, это безмерное счастье. Никотиновый голод не дает желанного покоя. Мокрое полотенце, затянутое узлом на затылке, хоть и не снимает боль, но все же позволяет открыть глаза. Балкон закрыт, духота в квартире. На балкон. На улице не многим лучше. Жара, испаряющийся ночной дождь, его запах создают ощущение нахождения в парнике. Организм в предвкушении заветной затяжки истерзал душу в клочья. Опыт подсказывает, что нужно присесть. Организм уже чувствует, как обжигает горячий дым полость рта, гортань и спускается дальше в легкие. Удивительно, как быстро этот наркотик попадает в мозг. Последние волевые усилия тают, мышцы расслабляются, и голова упирается в балконные перила. За мимолетным чувством удовольствия немедленно приходит рвотный позыв, сдерживаемый только годами усиленных тренировок, и вертолеты… Не в состоянии сделать еще хоть одну затяжку тушу сигарету, на что организм живо начинает протестовать, однако осознание перспективы объятий белого друга успокаивают его. Нужно встать и вернуться в квартиру. Сейчас… вот сейчас… Квартира – корабль, за бортом шторм, девятый вал Айвазовского. Глубокий вдох. Еще и еще. Насытить кровь кислородом. Вот так… отпускает, и шторм начинает стихать. На кухне водка. Бутылка из неприкосновенных запасов настолько покрылась инеем… нет, это не иней, это лед. Холодная водка почти без запаха, но и тот, едва различимый, навеянный легким порывом ветра из двери открытого балкона, аромат заставляет задержать дыхание, иначе не избежать последствий. В холодильнике из закусок сельдь в майонезном соусе. Это лучшее, что можно было бы придумать к водке. Пятьдесят. Глубокий выдох, сельдь и вдох. Холодный поток прокатился по пищеводу и залился во взбунтовавшийся желудок, охлаждая его неблагородные намерения. Во рту остался похмельно-сладковатый привкус огненной воды. Еще пятьдесят. Головная боль, хоть и не уменьшающаяся, но уже менее беспокоящая, отходит на второй план. Расслабляются мышцы. Вот теперь снять штаны, лечь в кровать и спать.

 

Прошло около десяти лет с тех пор, когда я уволился из полиции. Десять лет поиска себя, новой жизни, ее смысла. Хотя смысл жизни и был в этой работе. Бесконечные совещания, доклады о проделанной работе, дежурства, осмотры мест происшествий, установление свидетелей, раскрытия преступлений… Эта тягомотная – с одной, но и интересная, с другой стороны, жизнь – на территории, в полях – не давала покоя. Пятое октября из празднования Дня создания уголовного розыска постепенно превратилось в день траура, оплакивания упущенных возможностей, осознания утраты принадлежности себя к огромному коллективу, армии единомышленников, в которой я занимал свое, пусть и не самое яркое, но место. А где я сейчас? Какое место я занимаю?

 

Жена ушла, и дети ушли с ней. Первое время, когда еще алкоголь не был целью, призом моего дня, я встречался с ними по выходным. Сейчас я иногда вижу их на расстоянии и делаю так, чтобы они не видели меня.

 

 

Соседи из сочувствующих, старающихся поддержать добрых людей превратились, махнув рукой на свои усилия, в грубых, бесчувственных, брезгливых людишек. Жалость – последнее, что я когда-то видел в их глазах, поднимаясь на четвереньках на свой этаж. Сейчас же это только пренебрежение. Пренебрежение и надежда на то, что я умер, когда, находя меня на лестничной клетке с обмоченными штанами, прощупывают мой пульс. Я ничего уже от них не жду, не осуждаю их за такое поведение. По отношению к ним у меня только одно желание: оставьте меня в покое.

 

Сегодня на рынке не очень людно. Контингент в основном составляют гастарбайтеры из Средней Азии, которые, так же как и я, ждут предложения о хоть какой-нибудь подработке, и бабули, которым, по всей видимости, просто скучно сидеть дома. В качестве своеобразного развлечения они прохаживаются между рядами, ничего не покупая и, на выходе, обсуждают между собой цены.

 

Здесь на рынке у меня относительно хорошая репутация грузчика. Когда я трезв, местный продавец фруктов Арам зовет меня на разгрузку его товара, за это он платит порядочно, но «под мухой» ему лучше не попадаться. Мало того, что отправит «по матери» куда подальше, так еще и звать не будет минимум две недели: он терпеть не может алкашей.

 

В основном, независимо от моего состояния, я работаю у другой местной торгашки – Валентины. Среднего возраста чуть полноватая женщина. Скорее всего, она меня жалеет, поэтому почти всегда я у нее номер один на разгрузке. Мне ее жалость на руку. Благодаря ее жалости я каждый день и сыт, и пьян. Вот и сегодня я разгружаю у нее мешки с картошкой.

 

 

Похмелье дает о себе знать. Поток пота стекает с меня ручьями. Потасканную, бывшую когда-то синей футболку можно выжимать уже после первого мешка. Подскочило давление, в глазах круги, и сердце клокочет уже где-то в глотке. Делаю два больших глотка воды, поливаю ею же себе голову, но все тщетно. Головокружение не оставляет мне шансов. Через секунду я лежу на асфальте, в пыли, с разбитым носом. Постепенно осознание произошедшего приходит ко мне. Я уже вижу размытые силуэты людей. Валентина, причитая, бежит ко мне с какой-то тряпкой в руках. Наспех вытер лицо от крови, сполоснул его водой и еще раз вытер. Валентина сидит возле меня на корточках и пытается засунуть что-то в мой карман, одновременно говоря вполголоса, чтобы не услышали другие работники: «Иди домой. Отоспись, завтра отработаешь». Еще некоторое время сижу на асфальте, прихожу в чувства. На выходе из рынка в кармане обнаружил тысячу. Не знает границ доброта твоя, Валя. Завтра на работу не пойду.

 

Предо мной дилемма: купить нормальной водки и закуски, не рискуя отравиться, но в этом случае завтра нужно будет опять идти на работу – или купить бормотухи, с риском отравления, но и на работу завтра забить? Опять же до дома нужно добираться с двумя пересадками, а это пятьдесят рублей. Но если пойти пешком, можно этот полтинник сэкономить. Пешком… пару часов ходьбы. Голова болит то ли оттого, что поднялось давление, то ли от удара об асфальт при падении, но ни то ни другое не предает уверенности в успешном завершении пешей прогулки. Нет, поеду на автобусе и по дороге решу вопрос с «топливом».

 

Передвижение на общественном транспорте по городу при температуре воздуха выше двадцати пяти градусов – то еще удовольствие. Несмотря на то, что открыты все окна и люки в крыше автобуса, в салоне температура воздуха многим выше, чем на улице. Найти свободное место в салоне не удалось – десяток бабуль оккупировали все кресла. Через пару остановок и со стоячими местами вопрос встал остро. Народ висит на поручнях, стоя на одной ноге, упираясь плечом в потную спину соседа, поддерживая, таким образом, равновесие. Становится душно. Очень. Мне трудно дышать, голова кругом, в глазах темные пятна. Срабатывает инстинкт самосохранения, и я, уже не обращая внимания на бабушек, женщин, детей, рискуя получить по голове от спортсмена-кавказца, расталкивая всех, прорываюсь к выходу. Волна возмущения катится за мной, как цунами, рискуя накрыть отборным матом, а то и парой подач в голову. Водитель, стоя на остановке, непринужденно ищет по карманам своей одежды, затем по своим нычкам в кабине автобуса, сдачу с тысячи и, не найдя достаточной суммы, сыплет мне в руку недостающие триста пятьдесят рублей мелочью. Теперь обратный путь через толпу к выходу.

 

Дорога домой заняла несколько больше времени, чем я рассчитывал. За отведенные мне самим собой два часа я прошел всего несколько кварталов. Люди, встречавшиеся на пути, смотрели на меня с пренебрежением, даже с отвращением. Грязная, мокрая от пота футболка, разбитый опухший нос, неровная походка – все это не добавляло мне шарма.

 

К вечеру я подходил к своему дому. Усталый, потерявший в весе, по ощущениям, пару килограмм. Желудок ныл, и от ощущения голода подташнивало. Понимая, что за бормотухой я уже не добегу, покупаю в магазине «килограмм» беленькой, пару пачек лапши и, конечно, селедку. Мелочь, которую мне так щедро, с ехидной улыбкой, отдал водитель маршрутки на сдачу, которая гирей в кармане тянула мой зад к земле на протяжении всего моего незабываемого пешего путешествия, благополучно перекочевала в кассу магазина. Денег осталось немного, но на суррогат завтра хватит. На выходе, засовывая в карман деньги, полученные на сдачу в магазине, слышу до боли знакомое «здравствуйте». Поднимаю глаза – конечно, это она. Растерявшись от неожиданности и от того, что оказался всего в полуметре от нее, выдал что-то нечленораздельное и поспешил ретироваться. Не оборачиваясь, быстрым шагом вышел из магазина, зашел за угол и остановился.

 

Я часто наблюдаю ее в нашем дворе. Она живет в доме напротив. Девушка лет восемнадцати-двадцати. Черные как смоль волосы, смуглая кожа, большие бездонные голубые глаза. Всегда приветливая, с улыбкой здоровается с бабушками на лавочке (своеобразный информационный центр, а также мой личный верховный суд), проплывает по двору и исчезает где-то за домом… И постоянно при встрече со мной здоровается. Мы незнакомы, и я даже не знаю ее имени, а она здоровается. Для меня эти взаимные приветствия стали уже своего рода приметой. Если встречу ее во дворе – значит, сегодня повезет. Срабатывает нерегулярно, но я в эту примету верю. Кроме того, в окружении врагов в лице соседей она являет собой отдушину, надежду, что для мира не все еще потеряно. Для моего мира.

 

Когда я впервые увидел ее («спуск по наклонной» для меня только начинался), то решил, как это говорится, взяться за голову. Это не было любовью, скорее вдохновение, какой-то порыв. В первую очередь решил ограничить себя в алкоголе, самом сильном моем пагубном пристрастии. Параллельно с введенными ограничениями в программу перерождения пришла утренняя гимнастика, отжимания и пробежки. Точнее, пробежки должны были прийти, но ввиду того, что моей силы воли хватило на неделю, они так и остались нереализованными планами.

 

Стою за углом магазина, меня разрывает на желание заглянуть за угол и еще раз увидеть ее – и ровно на такое же по силе опасение быть ею замеченным. Решающий аргумент в пользу опасений сыграл заветный «килограмм». В кондиционированном воздухе магазина давление мое нормализовалось, общее состояние улучшилось. Быстрым шагом иду домой, так как терпеть боль в груди, то чувство, когда ноет душа, моральных сил уже нет. Единственное действенное лекарство – три по сто.

 

И вот я в квартире. Успев только разуться, захожу на кухню. Среди полиэтиленовых пакетов и грязной посуды на столе нахожу дежурный стакан. Из пакета с продуктами достаю бутылку, наливаю в стакан сто грамм и «делаю» его залпом. По телу, начиная с горла, вниз по груди и к животу прокатывается волна тепла, смывая с истосковавшейся души налет гнетущей боли и безысходности. На лбу появилась испарина, руки и ноги становятся ватными. Опускаюсь на стул, откидываюсь на его спинку и закрываю глаза. В голове не единой мысли, в ушах стоит звон тишины, состояние безмятежности и мнимого комфорта, который, по опыту, продлится недолго. Великолепие алкоголя сейчас раскрылось в полной его мере. Пограничное состояние между сном и реальностью, между надеждой и безысходностью, между адом и раем. Райское спокойствие души, ее надежда на то, что муки закончились, что забвенный этот сон будет длиться вечно, держатся лишь на отсутствии мыслей в этот короткий промежуток времени. Как только в голову закрадывается осознание происходящего, понимание того, что реальность никуда не исчезла – с ее проблемами, переживаниями, с ее безысходностью, сразу же, как будто сидя в засаде до этого времени, вырастает весь ужас алкоголя. Великий и ужасный алкоголь забирает свою плату, которая непомерно больше того безмятежного спокойствия первых секунд, предлагая в кредит под дикий процент еще сто грамм спокойствия. Это продолжается до того момента, пока организм, сожжённый спиртом, истощённый все только возрастающими душевными муками, либо впадет в состояние забвения, либо отпустит на встречу к Богу измученную душу.

 

Просидев в таком состоянии несколько минут, делаю над собой усилие и встаю. Нужно поставить чайник и все-таки поесть. Я не люблю длинную лапшу. Прежде чем ее залить кипятком, я ломаю ее в чашке при помощи кулака до состояния чуть ли не порошка. Потом, когда она заварится, содержимое чашки трудно назвать лапшой в общепринятом понимании, скорее это лапшичная каша. Особенно вкусен сей продукт с добавлением в него сосисок. Причем сосиски кладутся заблаговременно и находятся в чашке на протяжении всего времени заваривания. Апогеем к этому шедевру кулинарного искусства является майонез. Вот уж поистине пища богов. За время, пока заваривается лапша, «делаю» еще сто грамм. Усталость от похода по улицам города от рынка до дома чудесным образом улетучивается, настроение приподнятое, жизнь заиграла новыми красками.

 

Чтобы окончательно развеять неприятные воспоминания дня, иду в ванную. Футболка, как будто не желая покидать потного тела, форму которого приняла, старательно цепляется каждым своим волокном за влажную спину. Сопротивление ее оказывается недолгим, и, закрутившись в трубочку, нижний ее край соскальзывает с засаленных волос. Смотрю на себя в зеркало. Распухший нос, щетина, грязное с разводами лицо. По большому счету, мне давно уже неинтересен мой внешний вид. В обществе, где встречают по одежке и, зачастую, провождают по ней же, важно не только выглядеть на пять баллов, но иметь солидный багаж в виде положения в обществе, приличного дохода, что, собственно, и обеспечивает эти пять баллов во внешнем виде. Насколько уверен в себе человек, когда общество, видя его достаток, воплощенный в его гардеробе и аксессуарах, принимает его. Менее удачливые преклонятся перед ним, давая ему возможность чувствовать себя уже не просто человеком, а человеком первого сорта, возможность судить о людях, вешать на них ярлыки, возвышая до своего уровня или же списывая в брак, во второй сорт. Настолько же уверен в себе и человек, чьи моральные принципы пали на самое дно социума. Ему не нужно искать поддержки окружающих, ему не нужно, чтобы общество его принимало. Он уже и так в нем. Он в обществе себе подобных. С такой же иерархией, со своими законами и правилами. Различия этих социальных групп только в целях. Если первые стремятся к приумножению своего богатства, умственному и духовному развитию, то у вторых движение прямо противоположно: смысл жизни заключается в удовлетворении своих плотских желаний, саморазрушение духовное и физическое.

 

 

Я уже сделал несколько больших шагов вниз. Да что там, я в нескольких шагах от дна. И продолжаю уверенно, осознанно туда спускаться. То, первое, общество уже наплевало на меня, их брезгливость и отвращение только ускоряют мой спуск, а люди, с которыми я контактирую, отталкиваясь от дна, хватают меня за руки и тянут за собой. Я в себе уверен, холоден и спокоен. И чем ближе я ко дну, тем больше эта уверенность.

 

У меня давно вошло в привычку принимать пищу у телевизора. Большая плазма – единственное, что мне удалось с боем отстоять после развода, – стоит в комнате, которая раньше называлась гостиной. Импровизированный столик из табуретки перед ней, старое, протертое до дыр кресло. Бывало, что это кресло по нескольку дней без перерыва служило мне не только по назначению, но и кроватью. Продавленное, принявшее форму моего тела, оно стало зоной моего комфорта, убежищем, троном. Я – царь! Царь всея квартиры. Мои подданные – усатые рыжие жители кухни, которых я милую, находясь в состоянии опьянения, и безжалостно казню в приступах безысходной ярости в те моменты, когда они вконец обнаглеют. Вот и сейчас, восседая на своем троне, держа в руках скипетр в виде ложки и державное яблоко в виде куска хлеба, я трапезничаю чем бог послал, а развлекает меня красна девица в деловом костюме, ведущая криминальной хроники.

 

После пол-литра и еды состояние сонное. Я закрыл глаза и, находясь в состоянии перехода в мир грез, краем уха слушаю диктора. «Сегодня в лесополосе, расположенной в районе дома 16 по улице Мира, сотрудниками полиции обнаружено тело женщины…» В голове нестройными рядами проходят мысли: «лесополоса… Мира, 16…». Это же мой дом! Дотягиваюсь до пульта, увеличиваю громкость телевизора. Показывают сюжет с места происшествия. Беглый видеоряд, плюсованный к рассеянному зрению в состоянии алкогольного опьянения, не дает четкой картинки происходящего. «В нашем распоряжении имеется эксклюзивная видеозапись с места преступления...» На экране эксперты работают над телом убиенной. Лицо и ранения ретушированы, но не смотря на это очевидно, что жертва – молодая девушка. Ее легкое летнее платье изорвано, поднятый подол обнажает нижнюю часть тела. В голове мелькнула неясная мысль, как будто что-то вспомнилось из прошлого, совсем недавнего прошлого. Мысль эта поселилась в голове и никак не давала покоя. Поначалу я списал это на ностальгию по работе, однако ожидаемого облегчения, которое приходит после долгих воспоминаний, так и не случилось. «Источник в правоохранительных органах сообщает, что сотрудниками полиции отрабатывается несколько версий, однако приоритетной является версия о серийном маньяке. Напомним: это уже не первое нападение на женщин в этом районе города. 23 июля за гаражами у дома 37 по улице Мира также обнаружено тело двадцатилетней жительницы нашего города».

 

Само по себе событие не из приятных, тем более в паре сотнях метров от дома. Сон пропал, но появилось желание выпить. В холодильнике забираю селедку, беру рюмку, так как пить из стакана здоровья уже не хватит, и возвращаюсь к телевизору. Налил, выпил, задумался. Смотрю на бутылку и понимаю, что завтра, по всей видимости, мне придется бежать за добавкой «на сухую». В голове выстраиваются картинки вечера: магазин, полка с водкой (такую бы домой), моя любезная подруга (смеюсь над своей растерянностью)… стоп! Платье! Она была в этом платье! В ТАКОМ же платье, я надеюсь. Приходит то самое облегчение после воспоминаний, которое меня совсем не радует. Нет-нет, это совпадение. Трясущимися руками наливаю пятьдесят, выпиваю… еще пятьдесят. Будь селедка жива и имея сознание, она, наверное, обиделась бы из-за отсутствия к себе хоть какого-нибудь внимания. Я отказывался верить в то ужасное предположение и решил не торопиться с выводами. Завтра все станет ясно. Завтра я встречу ее, и она, как обычно, со мной поздоровается.

 

Выпив еще рюмку, иду курить на балкон, на свежий воздух. Во дворе темно, но движение как будто днем. Мелькают силуэты людей, приглушенные голоса. Разобрать, о чем говорят, не могу и, оставив тщетные попытки, сажусь на порог между балконом и комнатой. Никотин окончательно подчищает в мозге остатки здравомыслия, и я погружаюсь в сон, который продлится пару минут. Сигарета, тлея, обожгла пальцы и в ту же секунду полетела за борт. Кое-как поднявшись на затекшие ноги, неровной походкой подхожу к кровати и, не раздеваясь, валюсь на нее, мгновенно отключаюсь.

 

…Те, кто придумал поговорку «Утро добрым не бывает», и половины об этом состоянии не знают, а те, кто переживал это состояние неоднократно, уже давно придумали более глубокомысленные высказывания.

 

Разлепив в ванной глаза при помощи прохладной воды, иду в комнату с телевизором. Там, у кресла, стоит бутылка, и я надеюсь, не все вчера было выпито. Так и есть. Беру бутылку, падаю в кресло и прямо из горлышка заливаю в себя остатки. Теплая водка, горький вкус, приторный запах и вот, еле сдерживая рвотные позывы, уже бегу в туалет. После таких оздоровительных процедур в результате мышечных спазмов при вдохе болят грудь и верх живота.

 

Сидя на полу в туалете, головой прислоняясь к прохладному кафелю на стене, прихожу в себя. В этот момент в голове всплывают события вчерашнего вечера. Криминальная хроника, платье, ночной ажиотаж во дворе – и, заливаясь свинцом в тело, приходит понимание непоправимого. С трудом поднявшись на ноги, как можно быстрее иду к балкону. Во дворе пара полицейских машин. Сотрудники полиции, по всей видимости, делают поквартирный обход. Молодежь стоит в тени деревьев, что-то обсуждая между собой. Из второго подъезда дома напротив выходит моя приветливая знакомая с раскрасневшимся лицом и идет к своим друзьям, на глазах слезы. Я смотрю на нее, не отрывая глаз. Облегчение, накрывшее меня волной, снимает на какое-то время мое похмельное состояние. Она, как мне показалось, уловив мой взгляд, подняла голову, едва заметно улыбнулась и помахала мне рукой. Я кивнул в ответ и только после этого осознал, что на моем лице сияет улыбка от уха до уха.

 

С легким сердцем, в приподнятом настроении захожу в квартиру, натягиваю на голову футболку, шарю по карманам брюк и, удостоверившись в наличии последних двухсот рублей, иду на улицу. На соседней улице живет баба Маша. После отмены сухого закона она не переставала торговать самогоном. Я, будучи еще милиционером, неоднократно закрывал ее точку, но баба Маша с завидным упорством возобновляла свою подпольную деятельность, и до сих пор никакой управы на нее не нашлось. В конце концов местный участковый махнул на нее рукой, предварительно договорившись с ней о том, чтобы в ее дворе не собирались толпы клиентов. Надо сказать, баба Маша в этом отношении была обязательным человеком. Среди своей клиентуры она установила расписание импровизированного магазина так, что интервал между посещениями составлял пятнадцать-двадцать минут, и, кроме всего прочего, к ней ходил только один человек. Желающим приобрести «бабМашин» продукт приходилось скидываться гонцу, а он, в свою очередь, захватив с собой приличную по размерам сумку, шел на рандеву с торгашкой. Нередко выходило так, что «гонец из Пензы» не возвращался обратно, а таял на просторах города, за что был неоднократно бит. После первого такого случая разъяренные клиенты пришли к производителю с претензиями, но подъехавший через пять минут экипаж ППС урегулировал спор в пользу бабушки, да так, что доброй половине протестующих пришлось отсидеть пятнадцать суток административного ареста в специальном приемнике.

 

Сейчас для меня не существует ее правил. Я иду не к месту встречи моих «коллег», а напрямую к квартире самогонщицы. На входе в подъезд встречаю Коляна, того самого штатного «гонца из Пензы». За долю малую, а именно за пятьдесят грамм с каждого клиента, он вызвался осуществлять сие сложное и опасное (потому как постоянно во дворе бабы Маши дежурил экипаж ППС и выполнял план по доставке в райотдел) занятие. Уже к обеду Николай чувствовал себя в кондиции, и чтобы не лишаться честно заработанных пятидесяти грамм, приспособил резиновую грелку под своеобразный кошелек для жидкой валюты.

 

Колян, улыбаясь мне во все свои два зуба, предлагает подсуетиться, но я, не замечая его, прохожу в подъезд, где на первом этаже расположена заветная квартира. Противный звук звонка раздается внутри квартиры, слышен шелест едва волочащихся по полу ног, открывается внутренняя дверь, и все стихает. Еще секунда – и слышен звук открывающегося замка. Баба Маша с недовольным лицом мерит меня взглядом и молча протягивает мне руку. Я так же молча, смотря на нее в упор, передаю ей две купюры по сто рублей. Бросив беглый взгляд на деньги, бабуля говорит, что у нее не будет сдачи. Я прошу ее налить на сдачу в стакан, мол, выпью здесь. Она, не отрываясь от меня взглядом, пятится назад и закрывает за собой дверь. Прошло столько лет, а она все еще помнит, как я, будучи еще молодым лейтенантом, произвел у нее проверочную закупку. Это был первый раз, когда ее привлекали к ответственности. Три минуты спустя дверь открылась, старая знакомая сначала подала мне ноль-пятую с мутной светлой жидкостью внутри, которую я сунул за пояс, а затем, повернувшись ко мне спиной, взяла со столика в прихожей стакан уже с прозрачной, чистой, как слеза, жидкостью с характерным запахом и передала его мне.

 

– Давай быстро, а то опять набежит этот малахольный, – выглядывая в подъезд, сказала она, имея в виду участкового. Дважды повторять не было нужды. Залпом «делаю стакан», морщусь, отдаю пустую тару и, кивая головой в знак благодарности, ухожу.

 

Шестидесятиградусная анестезия подействовала моментально. На выходе из подъезда, запинаясь и пошатываясь, впрочем, как и я, ко мне подошел Колян. У него сегодня хорошее настроение – и еще половина грелки такого же хорошего настроения. Николай предлагает мне составить ему компанию, я на автомате соглашаюсь. В ожидании клиентов бабы Маши вхожий Николай устроил себе, так сказать, приемную под одним из разросшихся кустов черемухи за домом самогонщицы. Его там всегда можно было найти. Под кустом он «болел», ел, спал и принимал гостей, когда ему было скучно. Сегодня я его гость.

 

Расположившись на спинке старого дивана, которую мой сегодняшний собутыльник принес с ближайшей помойки, мы сначала уговорили мои пол-литра, затем его грелку. За все время, пока мы возливали под кустом, к Коляну подходили его клиенты с просьбой сходить к его барыге. Он охотно отзывался на просьбу, но все его попытки подняться со спинки дивана не увенчались успехом. В итоге на общем собрании алкоголиков был избран новый гонец, о чем была незамедлительно проинформирована баба Маша. Для нее не было разницы, кто конкретно будет приносить ей деньги, поэтому она продолжила работать в полный рост.

 

За употреблением и разговорами на отрешенные темы наступил вечер. Я было собрался идти домой, но встать на ноги никак не получалось. День без еды, из закусок – сморщенный огурец сделали свое дело. На четвереньках выполз из кустов, опорожнил желудок и с третьей попытки поднялся на ноги. Собутыльник что-то мычал в кустах, но вскоре затих и уснул. Остаток рассудка подсказывал, еще до ночи придет похмелье, а этого никак нельзя было допустить. Решаюсь на беспрецедентный шаг. Снова я в том же подъезде на первом этаже – звоню беспрестанно в звонок. Открылась дверь, баба Маша стоит на пороге с вопросительным выражением лица. Выговорить слова не получилось. Попытался передать жестами общий смысл моей просьбы. Еще несколько секунд молчаливой оценки моего состояния со стороны оппонента, неспешный ее разворот на сто восемьдесят градусов, звук закрывающейся двери. Баба Маша никогда, ни под каким предлогом, никому не давала в долг. В этом вопросе она была принципиальна.

 

Оставшись один на площадке первого этажа, не в силах больше стоять, решаю присесть на ступеньки. За спиной раздается щелчок засова, дверь в квартиру самогонщицы открылась и из-за нее показалась голова в платке. «Ты чего сел-то здесь? На, забирай и уходи. Сейчас понабегут сюда друзья твои меня закрывать». С неестественной ловкостью для моего состояния я поднялся, подошел к двери и забрал заветную бутылку. Подмигнув и показав большой палец бабушке, я направился к выходу, заблаговременно спрятав бутыль за пояс. Вслед донеслись требования не позднее завтрашнего вечера вернуть долг.

 

Во дворе моего дома было людно. Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, я решил пробраться к подъезду через кусты. У входной двери в мой подъезд традиционно находится консилиум бабушек, которые что-то обсуждают вполголоса. В частности, до моего уха донеслось «…совсем ведь еще девочка…», «…а вон, с Настькой нашей дружила…» и, конечно, неизменное при моем появлении: «О, явился! Как земля таких носит?». Остановился у подъезда, окинул недобрым хмельным глазом автора последних слов, но, ввиду хорошего настроения, махнул на нее рукой и зашел внутрь.

 

В квартире с закрытыми окнами стоит устойчивый запах рыбы. Селедка, открытая еще вчера, простояла весь день. Верхние кусочки сморщились, майонез пожелтел, но меня это не остановило. В качестве закуски – самое то. Тем более что ничего другого попросту нет. Расположившись в кресле, наливаю в рюмку суррогат, включаю телевизор. Как обычно, в это время криминальные новости, сводка по городу. Очередное убийство, уже третье за месяц. Почерк схож с предыдущими преступлениями, жертвы – молодые девушки, локация ограничена нашим районом. Это серия. Выпил рюмку душистой самогонки, закусил уже не менее душистой селедкой, сморщился и задержал дыхание. Не в силах больше поддерживать работу своего сознания, закрываю глаза и погружаюсь в дрему.

 

Странный сон. Я в лесу, ночью. Вокруг темно, но сквозь кусты и стволы деревьев пробивается луч света. Сначала его источника не видно, но через некоторое время среди деревьев мелькает какой-то светящийся силуэт. Я стою на месте и пытаюсь разглядеть источник света. Поднимается ветер, и в шелесте листьев сначала неясно, потом более отчетливо слышится шепот. О чем и кто говорит – неясно, разобрать невозможно. Шепот становится все отчетливее, и уже ясно слышится мое имя. Женский голос, как будто нараспев, зовет меня. Пытаюсь уловить источник звука, оборачиваюсь и вижу около себя, на расстоянии пары метров, мою подругу. Она здоровается со мной, называя меня по имени. Чувства страха нет, она улыбается и, после приветствия, молча смотрит на меня. Я удивлен, но снова слышу голос, который говорит, что мне пора идти. Ее голос, но он исходит не от нее, а откуда-то сзади. Я оборачиваюсь, чтобы увидеть источник, но сзади только пелена тумана, а в тот момент, когда я повернулся обратно, она уже стоит совсем близко ко мне, можно сказать – в упор. Она шепчет те же самые слова, что мне пора идти, и с силой толкает меня в плечи. Я падаю, и падение мое землей не ограничивается. Я лечу куда-то в бездну. Приземление происходит одновременно с пробуждением.

 

Под впечатлением от увиденного во сне я вскакиваю и начинаю метаться по комнате. Алкоголь в крови усиливает нарастающую панику. Пришлось приложить немало усилий, для того чтобы взять себя в руки. Несколько глубоких вдохов, несколько рюмок оставшейся теплой самогонки без закуски – и только после этого удается привести в относительный порядок мысли.

 

 

На часах половина второго ночи, на табуретке – початая бутылка самогона. Сон как рукой сняло, и для того чтобы вернуться в объятия Морфея, решаю принять этот, уже прогревшийся до комнатной температуры, наркоз. Противный запах и вкус самогона на несколько секунд заполняет, как кажется, все пространство вокруг меня. Долгий, старательный выдох позволяет вырваться из плена этого зловонного аромата. Из головы никак не идет прошлый сон. Реалистичность увиденного поселяет в душе чувство тревоги. Куда мне пора? На тот свет? И нет же, главное – толкается еще. За размышлениями пустеет бутылка – и вот оно! Состояние нестояния. В процессе размышлений о сне с моей улыбчивой подругой, об убийствах, произошедших в последние дни, прихожу к выводу о никчёмности и бесполезности работы сотрудников полиции. Вспоминая, как мы-то в свое время раскрывали такие преступления «на раз-два», обвиняю в непрофессионализме всех молодых, ныне работающих, сотрудников уголовного розыска и решаю тряхнуть стариной – самостоятельно изловить душегуба.

 

Готов спорить на что угодно и знаю, что точно выиграю, заявив, что не одна прекрасная дама Средневековья, сидя у себя в высокой башне, не вдохновляла на подвиги рыцарей без страха и упрека так, как это делает алкоголь. Вот уж поистине зелье храбрости. Теперь-то я знаю, что дал выпить Гудвин трусливому льву.

 

В прихожей надеваю куртку, долго не могу попасть в рукав, обувь, которую натягиваю, предусмотрительно сев на пол. Уже на выходе вспоминаю об отсутствии какого-либо оружия и недопитой бутылке. Не разуваясь, прохожу в комнату, забираю остатки суррогата и выхожу в подъезд. В конце концов, пустая бутылка это и ударный тупой предмет, и колюще-режущее орудие.

 

С чего начать охоту? Первым делом нужно определиться с местами обитания дичи – это наш район. Три преступления, совершенные в относительной близости друг от друга. Два в парке, одно в полукилометре от него, за гаражами. По всей видимости, ареал обитания – парк. Труп за гаражами, скорее всего, оказался уже после убийства, и убийца по какой-то причине не смог реализовать задуманное в парке, а шел за жертвой до удобного места. Да, там, недалеко от этих гаражей, есть проход между домами. Место тихое, не освещенное, а заросли акации, да еще и ночью, закрывают с дороги весь обзор. Поразившись такой логике мышления, не до конца еще растраченной способности анализировать, что еще больше придало мне уверенности и веры в удачное завершение моего мероприятия, я иду в парк.

 

Парк – название относительное. Эту местность – лесополосу так называют местные жители. По факту, это не облагороженный участок лесопосадки, в котором днем гуляют по тропинкам молодые мамы, а вечером и ночью выпивает молодежь и после возлияний ищут себе различных приключений на причинное место. Сейчас в парке тихо. Молодые люди, после произошедшего там, стараются не задерживаться в парке после наступления темноты. Однако пустынным его не назовешь. По тропинкам то и дело прохаживаются вызывающе одетые молодые дамы. В кустах, по их следу, движутся две-три очень уловимые тени. Да это не тени вовсе – силуэты. Подсадная и охотники, такие же, как и я, только в погонах. Видимо, коллеги тоже просчитали ареал и усиленно стараются изловить-таки душегуба. Время от времени в разных концах парка слышны приглушенные голоса. Это добровольцы под началом полицейских. Они патрулируют парк и территорию, прилегающую к нему. Толку от них мало, потому как большая часть из них пришли на развод нарядов уже в состоянии, близком к опьянению, а за время патрулирования, особо не скрываясь (так сказать – для храбрости), употребили столько, что к окончанию патрулирования в «живых» остаются либо самые стойкие, либо язвенники. Обычно к двум часам ночи (знаю по опыту) такие патрули, не имея выдержки, разбредаются кто по барам, кто по домам, а подсадные, отморозив себе самые привлекательные части их тела, требуют отвезти их домой, и на этом вся охота заканчивается.

 

Я зашел на территорию парка. Одна из групп патрулирования из числа добровольцев, завидев меня, с радостью встречи старых знакомых, будучи уже в изрядном подпитии, предлагает мне принять часть их «храбрости» вместе с ними. Я доволен таким оборотом дел. Мало того, что у меня остается нетронутым мой запас «храбрости», так я еще за их счет поддержу себя в кондиции. Начинающие алкоголики, молодые вроде бы парни, хотя по их виду так не скажешь, храбрятся. Мол, поймаем этого контрацептива, уделаем его так, что до ментов он не доживет. Улыбаюсь, киваю им в ответ на такие заявления. Недалеко от нас раздался треск рации. Добровольцы попрятали «храбрость» за пазуху, подмигнув мне со словами «Мусора блюдут» отправились дальше. Я же остался на входе. Сейчас нет смысла искать в парке мою дичь: либо полицейские задержат, либо незнакомые добровольцы побьют, приняв меня не за того.

 

Наверное, нужно отойти от тропинки, сесть в кустах и подождать, пока эта гвардия разойдется. Долго выбирать место для ожидания не приходится, два шага влево – и вот меня уже и не видно для проходящих. А проходящих было достаточно. Пара очень ничего себе таких дам прошла мимо, совершенно не обратив на меня никакого внимания, потому как хоть и находился я от них всего в паре метров, разглядеть в кустах неподвижно сидящее на пятой точке тело практически невозможно. Тени этих дам, так же как и они сами, прошли от меня в считанных метрах, решая, кто из них сегодня платит за бильярд, равнодушно отнеслись к одиноко растущему кусту, в котором я расположился для наблюдения.

 

Мне стало скучно. Скука разбавляется алкоголем. Достал из-за пояса начатую бутылку, сделал залпом пару больших глотков и задумался. Завтра же нужно идти на рынок. Денег нет, а есть-пить что-то нужно. Здравомыслие, если можно так назвать то, что в голове еще осталось от выпитого, говорит мне «иди домой, ложись спать», а тело мое говорит «посидим еще немного – вставать так не хочется». За этой дилеммой я не заметил, как отключился.

 

В этот раз мне ничего не снилось. Я вообще посчитал, что с того времени, как я заснул, до пробуждения прошло не более двадцати минут. Пробуждение оказалось резким и неприятным. Какое-то мычание, шорохи, сопение, приглушенные стуки донеслись до моего уха, заставив мой мозг перейти из состояния бессознательного к реальности.

 

Несколько секунд я приходил в себя, безумным от непонимания происходящего взглядом обшаривал окружающее меня пространство, пытаясь найти источник звуков. Ночь, вокруг темнота, хоть глаз выколи, однако активные движения силуэтов не остаются без моего внимания. В эту же секунду приходит понимание того, где я нахожусь и что происходит. Нет сомнений – это он. И его новая жертва. Из-за его нетерпеливости и жажды крови он не заметил мертвецки пьяное тело в кустах, в пяти метрах от места расправы. Его движения уверенные, бьет кулаком в голову жертве так, что не каждый мужчина выдержит, однако жертва активно сопротивляется. Она сопротивляется – а я чего сижу? Нащупал под собой почти пустую бутылку из-под самогона, резко встал и сделал уверенный шаг в сторону борющихся. Самое глупое мое действие за все время. От резкого подъема на ноги помутнело в голове, затекшие ноги совершенно перестали слушаться, и я, издав протяжный унылый вопль, падаю перед этой парой на живот, при этом, не успевая выставить руки, разбиваю свое лицо. Одновременно с моим падением в замешательство приходит нападающий, жертва одновременно получает шанс на ответные действия, чем успешно пользуется, хватаясь за волосы на затылке бандита. Глухой мужской стон, такой же глухой удар, и к тому времени, когда я поднял лицо, жертва лежит неподвижно, а нападающий уже поднимается на ноги, доставая что-то из кармана. У него в руках нож, и он движется ко мне. Одновременно с ударом он опускается на колено рядом со мной, но его клинок не достигает цели, потому как я, реагируя на его движение, резко откатился от того места, куда пришелся удар его ножа. Оказавшись в положении, когда моя правая нога свободна, а лицо убийцы находится в пределах досягаемости, я не преминул воспользоваться этой возможностью и, сколько было сил, с пыра нанес удар в область виска. Ожидаемого эффекта это не произвело. Мой противник, казалось, еще больше раззадоренный моим активным сопротивлением, в один прыжок наваливается на меня, занося руку с ножом не надо мной, а где-то с боку так, что нож выпадает из моего поля зрения, пытается нанести удар. И он его наносит, только попадает не в торс, как планировал, а в мою вытянутую в тщетной попытке поймать нож до удара руку. От острой боли рефлекторно, с криком, отдергиваю руку и прижимаю ее к телу. Кровь течет ручьем, но плотно ладонь прижать не могу – что-то мешает. Мой противник тем временем сдаваться не собирается и, навалившись на меня всем своим телом, начинает душить.

 

Я только сейчас понял, какой он огромный. Словосочетание «спортивное телосложение» не про него. Это два спортивных телосложения весом уж точно больше ста килограмм. Огромными ручищами он сдавливает мое горло и уверенно движется к довершению начатого. Вместо дыхания у меня вырывается хрип, в висках стучит от поднявшегося давления, глаза лезут из орбит. Изо всех сил стараюсь оказать ему хоть какое-то сопротивление, но одной рукой это совсем не получается. Инстинктивно подключаю к сопротивлению вторую – раненную руку, но боль от инородного предмета в проткнутой насквозь кисти заставляет отдернуть руку обратно. Краем глаза пытаюсь рассмотреть, что же это застряло в руке. Это обломок лезвия ножа. По всей видимости, когда после удара я резко дернул руку, оно сломалось и осталось у меня в руке. Это мой шанс. Набрав, сколько позволил мне мой противник, воздуха в легкие, закидываю обе руки за свою голову, здоровой рукой берусь за край лезвия и резко вытаскиваю его из раны. Безумная боль, но, не теряя времени, зажимаю обломок лезвия между пальцами здоровой руки и наношу режущий удар в область шеи. На секунду нападавший ослабил хватку, но поняв, что произошло, с утроенной силой сжал мою шею.

 

 

Теплый дождь… такой густой теплый дождь с приторным запахом железа, ночной лес, вокруг темно, но сквозь кусты и стволы деревьев пробивается луч света… Это сон, конечно, сон. А вот и этот святящийся силуэт. И боль отступает… и туман…

 

Маньяк довершил начатое со мной дело. Его сил для этого хватило. Несмотря на глубокую рану в шее, фонтан крови из нее – его хватило. Анастасия, та самая Анастасия из дома напротив, (теперь-то я знаю, как ее зовут) пришла в себя после потери сознания и, не медля ни секунды, бросилась прочь с места кровавой битвы, а мы так и остались лежать там, в низине парка, поросшей густым кустарником, на зеленой траве, обильно политой кровью.

 

В семь часов утра в районе нашего парка можно наблюдать такую картину: несколько экипажей патрульно-постовой службы, эксперты, машины дежурной части со следственно-оперативной группой, начальники из ближайшего райотдела и даже сам генерал заполонили собой, казалось, весь парк. Каждый делает свое дело. ППС в оцеплении, эксперты осматривают тела, следователь записывает характер ранений и следов на телах убитых под диктовку эксперта, дежурные сотрудники уголовного розыска осуществляют обход прилегающей территории. Начальники райотдела стоят перед генералом, опустив головы, а сам генерал не скупится на эпитеты в отношении своих подчиненных, правда, делает это он вполголоса, чтобы не привлекать к себе внимания собравшейся, несмотря на ранний час, толпы.

 

Часть II

 

Ночная прохлада и легкий ветерок заставляют меня открыть глаза. Летнее звездное небо. Сквозь мерцание звезд неуклонным маршрутом пролетает спутник. Левый глаз почти не открывается, вся левая сторона лица болит ужасно. Боль в теле от перенапряжения, кажется, ломает кости. Недавние события ночи накатывают волной паники. С большим трудом и нежеланием, но всё-таки стараясь делать это как можно быстрее, я поднимаюсь на ноги, невдалеке от меня лежат два человека. Очевидно, они боролись, но живы ли они – непонятно, да и выяснять нет никакого желания. Нужно бежать отсюда как можно быстрее, но в какую сторону? Так вот там, кажется, тропинка… Не теряя времени, бегу через кусты, ветки которых то и дело цепляются за колготки, отчего они превратились из обычных капроновых в колготы в сетку, точнее, в разного размера дыры. Через несколько минут беспрерывного бега с препятствиями, падений и царапин я уже вижу свой двор, дом, подъезд, второй этаж, наша квартира.

 

Сонное лицо мамы, разбуженной от моих беспрестанных громких стуков в дверь, мгновенно бледнеет при виде меня. Глаза ее округлились, рот застыл в немом вопросе. Сил на то, чтобы сделать еще один шаг, уже нет, и я падаю в квартиру, в объятия насмерть перепуганной мамы. Сквозь туман, волну облегчения, отступивший страх и истерику я слышу только несвязные причитания мамы, она куда-то убегает, шум воды, холодная ткань полотенца аккуратно обтирает мое лицо, царапины на руках и ногах. Все это ужасно щиплет, но чувство боли притуплено. Не могу сказать, сколько я просидела в таком состоянии, слыша и не отвечая на один вопрос, который мама повторяет, как мантру: «Настенька, дочка, что случилось?». Истерика прошла, но слезы, не переставая, ручьями катятся из глаз. Кто тот второй человек? Что с ним произошло, жив ли он? Эти вопросы заставили меня выйти из ступора. Самостоятельно искать ответы на этот вопрос не могу из-за дикого панического страха перед воспоминанием пережитого. Нужно звонить в полицию. Хочу подняться на ноги, чтобы дойти до телефона, но ноги ватные и совсем меня не слушаются. Мама, угадав мой порыв, переспросила и на мой молчаливый кивок подала мне трубку радиотелефона. Трясущимися пальцами набираю 02.

 

«Второй отдел полиции, помощник дежурного Петров, слушаю! Алло! Говорите, я вас слушаю!» Язык перестал меня слушаться, мысли спутаны, не могу сформулировать ни одного предложения, весь словарный запас улетучился после первой же фразы сотрудника полиции. Делаю глубокий вдох, собираю в кучу остатки рассудка и произношу несколько слов: «напали…. В парке… Он там… лежит». И вновь приступ истерики, слезы, крики. Мама, уже придя в себя, кое-как разжав пальцы моей руки, забирает трубку и звонит в скорую.

 

Помощник дежурного Алексей Петров застыл с шариковой ручкой в правой руке над бланком телефонного сообщения. Как сформулировать услышанное только что по телефону? Дежурный ушел спать полчаса назад, Алексей сменил его за пультом, однако Михаилу Петровичу, опытному оперативному дежурному по райотделу, поспать в эту ночь не удастся. Сквозь сон он слышит, как его молодой, неопытный Алеша зовет: «Петрович, слышь? Тут сообщение какое-то. Что писать в телефонке-то?» – «Леня, чтоб я еще раз с тобой дежурил…» – думал Михаил Петрович, поднимаясь с лежака в комнате отдыха наряда.

 

– Что за сообщение? – заходя в помещение дежурной части, интересуется Петрович.

 

– Да что-то непонятно. Какая-то девка звонит, несвязное что-то шепчет в трубку. Мол, в парке нападение, он, типа, там лежит. Что делать-то? Может, ну ее?

 

– Да, Алеша, забудь о ней, а завтра придет тетя прокурор, послушает речевой регистратор и казнит тебя, меня, шефа, шефа шефа… ну ты понимаешь, – говоря это, Петрович уже держал в руках рацию и, закончив свой монолог, крикнул в эфир: «Внимание всем свободным экипажам! Срочно проследовать в лесополосу по улице Мира. Кто принял, прием?». В ответ на зов Петровича полетели отклики от экипажа ППС, двух экипажей вневедомственной охраны и, что сильно удивило Петровича, от поисковой группы, составленной из сотрудников уголовного розыска. После окончания переклички Петрович продолжал: «Значит, так: телефонка прилетела, сообщают о нападении в этой лесополосе. Необходимо проверить информацию, осмотрите там парк этот, доложите». По очереди экипажи ответили «принято», и в эфире наступила тишина.

 

– Ладно, значит, так: я звоню шефу, а ты поднимай следственно-оперативную группу, только не по громкой – не докричишься, сам иди и поднимай, – с этими словами Петрович вернулся в комнату отдыха нарядов и набрал на своем сотовом телефоне номер начальника отдела.

 

Врач скорой помощи, осмотрев меня, не выявил каких-либо серьезных повреждений за исключением обширной гематомы на лице и нескольких глубоких царапин. На предложение проехать в травмпункт, несмотря на настояние мамы, я отказалась. У меня сейчас совершенно нет ни моральных, ни физических сил ехать куда-либо. Врач, подсовывая мне бланк осмотра, указывает, где я должна поставить подпись об отказе от госпитализации, одновременно говорит медсестре, чтобы та звонила на станцию скорой помощи и попросила дежурного оператора отправить телефонное сообщение в отдел полиции.

 

Мама, попрощавшись, закрыла за медиками дверь и помогла мне подняться. Она проводила меня до ванной комнаты и помогла раздеться. Изорванное платье, грязное, все в траве и колючках лопуха, лежит на полу. Колготки, точнее то, что от них осталось, лежат сверху на платье. За то время, пока я смотрела на себя в зеркало, мама сходила на кухню и принесла стакан с водой, который издавал характерный запах валерианы. Залпом, с жадностью выпиваю жидкость в стакане и прошу маму оставить меня одну, параллельно включаю воду, чтобы набрать ванну. Мама со слезами на глазах закрывает за собой дверь, я же ложусь в ванну, получая резкую, как удар током, боль от всех царапин, соприкоснувшихся с водой, морщась, закрываю глаза.

 

В отсутствие Петровича Алексей поддерживает связь с экипажами, задействованными в осмотре парка, одна из поисковых групп оперативников просит срочно перезвонить. Алексей набирает незнакомый номер старшего группы, предварительно найдя его в списках нарядов. В процессе разговора глаза Алексея расширяются. Зажимая трубку между плечом и ухом, он старательно записывает информацию, полученную с места. По окончании разговора, ни слова не говоря, бросает свой сотовый на стол и сломя голову бежит в комнату отдыха наряда, где Петрович, после разговора с шефом, уже успел прикорнуть в позиции полулежа. Алексей будит его, тряся за плечо, и сует старшему коллеге листок с записями.

 

– Что у тебя? – спокойно, словно все прошедшее время бодрствовал, интересуется Петрович.

 

– Опера говорят, что на поляне, в пятистах метрах от выхода из парка, два двухсотых – мужчины. У одного ножевое в шею, у второго вроде как асфиксия.

 

– Короче, дежурных участкового и опера на место, по дороге пусть заберут комитетского следователя и судмедэксперта из морга. Нарядам крикни: место оцепить, до приезда СОГ ничего руками не трогать, поляну не топтать, – с этими словами Петрович, поднимаясь на ноги, снова набирает номер начальника отдела, а Алексей мчится к громкоговорителю, через который его слова раскатываются громом по пустым коридорам отдела: «Оперуполномоченный Котельников, участковый Зимин, на выезд!».

 

Когда Котельников, Зимин и не менее дежурный, но еще не совсем проснувшийся УАЗик в лице его водителя ждали у задней двери дежурной части, ведущей во двор, на пульт Алексею пришло еще одно телефонное сообщение со станции скорой помощи. В нем указывались причины выезда по адресу, установленные в ходе осмотра повреждения и обстоятельства их получения со слов осматриваемой. Алексей бегло записал все на соответствующий бланк и, едва перехватив дежурную машину на выезде из двора, передал его участковому.

 

– Слушай, отработай этот адрес. По ходу, это автор первой телефонки и по совместительству потерпевшая.

 

Участковый, зевая, махнул рукой в сторону Петрова, оперативник, улыбаясь и махая рукой Алексею, захлопывает перед его носом дверь в салон УАЗа. Машина выехала из двора, а Алексей, бормоча под нос ругательства в адрес оперативника, побежал в дежурную часть. Михаил Петрович докладывает начальнику о состоянии дел в настоящий момент и, заметив Алексея, обрушивается на него с претензиями:

 

– Тебя где носит, кто за пультом сидит? – не давая опомниться помощнику дежурного, задает вопрос за вопросом начальник отдела.

 

– Телефонка из скорой пришла, участковому относил, – оправдывается Петров, – да и Михаил Петрович здесь.

 

Но начальник, переключившись на Петровича, пропустил мимо ушей последние слова Алексея и жестом попросил дежурного продолжать.

 

УАЗик подъехал к одной из тропинок, ведущих вглубь лесополосы, со стороны дома №16 по улице Мира. Участковый и оперативник, не спеша, предварительно пропустив перед собой следователя следственного комитета и судмедэксперта, вышли из салона машины, потянулись, зевнули и пошли в заросли парка. На месте происшествия, метрах в десяти от тел, стояли три человека в гражданской форме одежды – поисковая группа. Обменявшись краткими приветствиями, следуют дежурные вопросы о ситуации в целом.

 

Следователь и эксперт направились к телам. На улице светало. На одежде, волосах и белой коже убиенных выпавшая роса. Участковый, догоняя следователя, достает карманный фонарик и лучом света обшаривает тела. Оперативник тем временем осматривает карманы одежды сначала одного трупа, затем другого. Документов, сотовых телефонов, да вообще чего-либо, при них нет. Остановившись светом фонарика на лице одного из убиенных, участковый узнает местного алкоголика, асоциального типа, проживавшего в шестнадцатом доме.

 

– О, этого пассажира я знаю. Подопечный мой. Васильев Степан… Андреевич, по-моему. Он вон там живет, в шестнадцатом. Местный бухарь, бывший сотрудник.

 

Казалось, следователь и оперативник не обратили никакого внимания на высказывание Зимина и продолжили свое дело. Котельников осмотрел прилегающую территорию и метрах в пяти, в кустах, нашел недопитую бутылку самогона. Следователь попросила оставить ее на месте и сфотографировать, сообщив, что позже изымет ее протоколом осмотра места происшествия.

 

– Ладно, я пошел на адрес, мне здесь все равно делать нечего, – заявил Зимин, выключая фонарик. С беспечным видом, предвкушая скорое окончание дежурства, он отвернулся от тел, закурил и уже было направился к выходу, как Котельников окликнул его.

 

– Постой-ка, друг. Диктуй данные бухаря. Так. А год выпуска? Как не помнишь, это же твой клиент? Ааа, ладно. Свободен, – оперативник, потеряв всякий интерес к участковому, вернулся к месту осмотра тел. Зимин, посчитавший поведение Котельникова оскорбительным, с недовольным лицом развернулся и пошел по тропинке к выходу из парка.

 

Проходя мимо дежурного УАЗа, Зимин услышал, как Алексей в эфире с надрывом требует ответить кого-нибудь из группы, прибывшей на место.

 

– Ответь ему, он уже минут пять кричит, надоел, – сказал водитель, видя, что участковый не собирается подходить к машине.

 

– Сам-то что? Он так до обеда кричать может.

 

– Я водитель, я ничего не знаю. Мое дело педаль давить, руль крутить, – с этими словами он передал радиостанцию Зимину, который, в свою очередь, крикнул в эфир «На приеме!».

 

Порядка десяти минут понадобилось Зимину, чтобы продиктовать имеющуюся у него информацию о происшествии. Алексей остался недоволен скудостью этой информации, на что Зимин порекомендовал ему связаться с Котельниковым, так как он все еще на месте, напомнив, что в двадцать первом веке люди используют такие приспособления, как мобильные телефоны. Одно наставление старших товарищей Алесей Петров запомнил точно – никогда не выясняй отношения в эфире. И хотя ему не понравилась та издевка, с которой участковый отправил его к оперативнику, он все же никак на нее не отреагировал, не преминув, однако, требовательно поинтересоваться, был ли Зимин на адресе. Но и здесь Петров проиграл. Зимин, с легкой задумчивостью на лице смотря куда-то вдаль, рассказал ему, где бы он, участковый, сейчас был и что делал, если бы не этот бесполезный разговор. Наступила непродолжительная тишина, во время которой Зимин вопросительно смотрел на радиостанцию и после ответа Алексея «принял, конец связи!» удовлетворенно кивнул, с улыбкой победителя передал рацию водителю и скрылся во дворах.

 

Я уже засыпала, когда раздался звонок в дверь. Сквозь сон я слышала неразборчивые слова мамы, глухое бурчание из-за закрытой двери, щелчок замка и бодрый мужской голос в прихожей. К слову сказать, мужчины в нашей квартире появлялись не часто. После смерти отца мама совершенно забыла о своей личной жизни и целиком погрузилась в мое воспитание, в чем, по моему мнению, очень преуспела.

 

Мама очень тихо подошла к моей кровати, осторожно притронулась к моему плечу и поинтересовалась, сплю ли я. Увидев мои открытые глаза, она сообщила, что пришел участковый, дело у него неотложное, и он хотел бы со мной поговорить. Молча поднявшись, нащупав рукой на кресле, стоящем рядом с кроватью, халат, накидываю его на плечи, не просовывая руки в рукава, и выхожу в коридор.

 

Я еще с раннего детства испытываю слабость к мужчинам в форме. Вот и сейчас подсознательно я приветлива, на сколько это возможно, улыбаюсь, на мгновение забыв о том, что у меня левая часть лица цвета сливы, да и по виду оно такое же. Участковый, без сомнения, меня узнал, но в силу обстоятельств, непривычности моего внешнего вида он то ли учтиво, то ли стесняясь, отводит глаза, избегая прямых взглядов. Такое снисходительное отношение бьет по моей самооценке, но я его понимаю. Наверное, я бы так же себя повела в такой ситуации.

 

Его зовут Максим Зимин, участковый уполномоченный, старший лейтенант полиции. Привычными движениями он расстегивает замок на своей папке, достает из нее бланк, кладет его на все ту же папку, используя ее в качестве планшета, из нагрудного кармана достает ручку и начинает писать. Через пять минут его формальный опрос был окончен. Быстро пробежавшись по тексту, он передает мне бланк с моим объяснением о происшедшем для ознакомления, а сам между тем осматривается в прихожей. Я извиняюсь за то, что не могу принять его в гостиной в связи с ранним часом его визита. На это извинение он только лишь улыбнулся, не сказав ни слова.

 

Когда я закончила читать его каракули, он очень учтиво показал место, где мне нужно написать «С моих слов записано верно, мной прочитано», чуть ниже подпись, ее расшифровка и дата. С неизменной дежурно-вежливой улыбкой он жестом попросил вернуть ему папку с бланком, механическим движением расстегнул замок, папка поглотила мое объяснение, и вот он уже стоит в дверях, прощаясь. Перед его уходом я задаю ему вопрос, мучивший меня с того момента, когда я переступила порог своей квартиры. Кто этот второй человек на поляне? Знает ли он что-нибудь о нем? Максим небрежно, спускаясь по лестнице, бросает через плечо фразу о том, что личности убиенных пока достоверно не установлены, но одного из них он лично опознал как Васильева Степу, пьяницу из соседнего дома.

 

Я засыпала, мучительно пытаясь вспомнить, кто же это Васильев. Мама тоже уже спала, поэтому я решила оставить выяснение этого вопроса до момента пробуждения. Как только я отпустила эту мысль, дрёма теплым потоком влилась в мое тело, расслабив напряженные до предела мышцы, – я забылась во сне.

 

Солнечный день. Я с Машкой гуляю в нашем парке. Вокруг много людей, но их голосов не слышно, такое впечатление, что выключили громкость у телевизора. Машка молча смотрит на меня и улыбается. Мы идем по тропинке, а она смотрит на меня, повернув голову в мою сторону, улыбается и молчит. Для меня это немного странновато. Машка вообще своеобразный человек, но при всем этом я испытываю невероятное чувство комфорта и спокойствия. В один момент ловлю себя на мысли, что где-то за спиной едва слышно раздается прерывистое, хриплое дыхание. Я оборачиваюсь и вижу на небольшом расстоянии от себя сидящего на корточках моего личного «дядю Степу». Он поднимает голову, вид у него свежий, похорошевший, на лице нет никаких признаков усталости, но дыхание у него сбивчивое, неровное, как будто он только что пробежал кросс длиной в десятки километров. Сквозь тяжелые вздохи и резкие выдохи его губы шепчут что-то, но я не могу разобрать. Шепот становится четче, и я уже различаю слова: «Я успел». Не понимая, о чем он говорит, я поворачиваюсь обратно к Машке, но ее нет на месте, она уже стоит рука об руку с «дядей Степой», который тоже уже поднялся на ноги. Дыхание его стало спокойное, едва заметное. Он и Машка смотрели на меня с улыбкой, после чего Машка, указав рукой на тропинку, ведущую из парка, сказала: «Иди. Все будет хорошо». Я с твердой уверенностью в правильности своих действий иду по этой тропинке, иногда оглядываясь, смотрю на них. В голове зарождается мысль, что действительно все будет хорошо – и у них, и у меня.

 

С такими хорошими чувствами я проснулась около часа дня. Их не могли испортить ни боль, ни события прошлой ночи. Я уже знаю – все будет хорошо. На кухне мама готовила обед и, увидев меня, бросила полотенце и помогла сесть на стул.

 

– Знаешь, а мне сейчас Машка снилась. Мы с ней гуляли в парке, и она сказала, что все будет хорошо.

 

– Ну, дай-то Бог. Покойник во сне – хорошая примета. Как ты себя чувствуешь?

 

– Нормально, но бывало и лучше, – эту фразу я произнесла с улыбкой и увидела, что она маму успокоила, – мама улыбнулась в ответ.

 

– А, вот еще что. Представляешь, во сне еще был этот мужчина из дома напротив. Помнишь, бывший милиционер? Я его еще «дядя Степа» в детстве звала?

 

Но мама не ответила, а как-то нахмурилась и отвернулась к окну. Поняв свою ошибку, конечно, я увидела ее реакцию, она повернулась ко мне лицом, глубоко вздохнула и сказала:

 

– Этот твой «дядя Степа», его действительно зовут Степан…

 

– Хм, как интересно совпало!

 

– Не перебивай. Так вот этот Степан, он тоже там был, в парке. Его нашли рядом с этим, с нападавшим…

 

– Как это – нашли? Что значит – «нашли»? – И тут в голове взрываются слова участкового: «Васильев Степан – пьяница из соседнего дома».

 

Мне было десять лет, кода я впервые увидела его. Высокий, крепкого телосложения, в милицейской форме, для меня он тогда являл собой идеальный персонаж из моей любимой детской книжки со стихами Михалкова, того самого дядю Степу. Не зная его имени, я так и звала его – дядя Степа.

 

В тот день я повздорила с мальчиком из нашего двора, Андреем. Он тогда сильно на меня разозлился. Я, Маша и еще несколько девчонок постоянно подначивали его, обзывали и иногда гоняли по двору прутьями. Но в этот день, по всей видимости, мы достали его окончательно. С диким рычанием, слезами на глазах, красным от злости лицом и палкой в руке Андрей гонял нас по двору добрых полчаса. Те из моих подруг, кто угадал его намерения раньше или были попроворнее, спрятались в подъездах своих домов, а вот мне повезло меньше. Я бежала от него, сколько могла, но его мотивация была выше моего физического состояния. Он нагнал меня за домом. Ударом палки он заплел мне ноги, я упала, сильно ударившись локтем об асфальт, и заплакала. Мне казалось, что мои слезы, разбитый до крови локоть остудят его злость, но Андрей не собирался останавливаться. Размахнувшись, он со всей силы удалил меня по ноге, которую я выставила вперед в попытке защититься от него. Удар пришелся по голени. Резкое жжение вперемешку с все нарастающей болью в месте удара породили во мне звуки, схожие с воем сирены, но мой мучитель продолжал размахивать палкой. Его глаза горели торжеством. Власть над поверженным врагом придавала ему еще больше сил, он наносил удар за ударом по рукам, ногам, спине. Мои же силы были на исходе. От непрекращающегося крика, беспрестанных попыток укрыться от ударов, тщетно пытаясь подняться на ноги, я ослабла настолько, что просто сдалась. Сидя на земле, я закрыла лицо руками и ждала окончания расправы, Андрей же, замахнувшись, уже был готов нанести решающий удар. В это мгновение раздался громкий, как раскат грома, крик: «Ты что делаешь, гаденыш? А ну стоять!». Я отняла руки от лица, посмотрела сначала на Андрея, его лицо было бледным, а глаза расширились от страха, затем в сторону источника крика. Со стороны нашего двора быстрым, решительным шагом шел милиционер. Тот самый милиционер, который живет в доме напротив. Выхватив палку из рук Андрея, милиционер дал ему увесистый подзатыльник, от чего мой мучитель присел на корточки и заплакал. Я тоже плакала, но уже не столько от боли, сколько от страха, что обо всем происшедшем узнает мама. Он помог мне подняться, внимательно осмотрел мои ушибы и ссадины и с улыбкой констатировал, мол, до свадьбы заживет и спросил, смогу ли я дойти самостоятельно до дома, я ответила, что смогу, и как можно быстрее покинула место расправы. Уходя, я видела, как милиционер взял за шиворот перепуганного Андрея и повел, как я позже узнала, в детскую комнату милиции. После этого случая Андрей уже никогда не гулял во дворе. Мы слышали его крики через открытое окно, кода отец порол его, мы видели, как он уходит куда-то, пропадает целый день и возвращается домой, почти всегда грязный с головы до ног, только под вечер. Где он был и чем занимался, не знал никто.

 

Я всю жизнь прожила с мамой в нашей двухкомнатной квартире на втором этаже пятиэтажного кирпичного дома. Эту квартиру получил мой отец от предприятия, на котором он работал еще во времена существования Советского Союза. После исчезновения страны родители приватизировали эту квартиру, а потом папа погиб в дорожной аварии. Это произошло, когда отец поехал в кратковременную командировку в соседний город. Машина, на которой он ехал, ушла в неуправляемый занос на скользкой дороге, вылетела на полосу встречного движения и на полном ходу столкнулась с фурой, ехавшей во встречном направлении.

 

В моих воспоминаниях об отце только размытые образы. Его лица я не помню, можно сказать, я его знаю по фотографии. Неудивительно, что тот случай в десятилетнем возрасте пробудил во мне самые глубокие чувства к этому милиционеру, те чувства, которые может испытывать только любящая дочь к своему отцу. В детстве на меня всегда накатывала грусть, когда я видела подруг, обнимающих своих отцов, возвращавшихся с работы каждый вечер. И даже Машкин папа, который нас называл дочками, не мог в полной мере дать то отцовское тепло и заботу, в которой я нуждалась.

 

С того самого дня дядя Степа стал не просто моим случайным заступником – он стал образом, эталоном защитника, мужчины, отца. Моя детская влюбленность в этот образ проявлялась в тайной слежке за дядей Степой каждый вечер, когда он возвращался с работы. Мы с Машкой, движимые идеей стать когда-нибудь секретными шпионами, придумали игру, при которой нам нужно было следить за моим спасителем до его подъезда и делать это так, чтобы он этого не замечал. А он, конечно, все это видел, подыгрывал нам, украдкой улыбаясь, доходил до своего подъезда и, резко обернувшись, наставляя на нас указательный палец, с возгласом «Попались?» разоблачал наши шпионские планы. Мы убегали с радостными криками, зашкаливающим от эмоций адреналином и прятались за углом его дома. Для нас, да и для него тоже, эта слежка с разоблачением стала своего рода вечерним ритуалом. Иногда, когда я была наказана, наблюдая мокрыми от слез глазами за своими друзьями из окна своей квартиры, я видела, как дядя Степа, проходя через двор, ищет глазами своих преследователей и, не находя, скрывается в подъезде.

 

В один из таких вечеров, когда наступало время для очередной тайной прогулки по кустам за «объектом», мы с Машкой заняли привычную уже для нас позицию в зарослях черемухи на дорожке, ведущей от остановки в наш двор. Ожидая дядю Степу, мы просидели там, казалось, целую вечность, до того момента, когда он появился. Он шел быстрым шагом совершенно не обращая на нас внимания, хотя мы уже намеренно подкрались в плотную к нему, заставляя, тем самым, нас разоблачить. Но он не разоблачил. Он вообще перестал обращать на нас внимание, проходя все последующие вечера по двору к своему дому. Несколько дней мы еще старательно прятались и провожали его до дома, не получая, ставших уже привычными для нас, эмоций и адреналина, а после этого игра и вовсе сошла на нет. Со временем мои чувства к дяде Степе притупились, я стала взрослее, в жизни, помимо детских игр, появились другие интересы.

 

В один из вечеров, когда я собиралась на прогулку, выслушивая в очередной раз нравоучения мамы о том, что я для своих четырнадцати лет слишком уж развита во всех отношениях и мне следует быть внимательнее и осторожней в общении с мальчиками. Бросив взгляд во двор через окно, у соседнего дома я увидела следующую картину: дядя Степа, подходя к своему подъезду, о чем-то спорит со своей женой на повышенных тонах, размахивая перед ее лицом руками. Их дети идут рядом, на глазах у них слезы. Дядя Степа явно в нетрезвом состоянии, потому как его пошатывает из стороны в сторону, в правой руке бутылка пива. Вся процессия скрылась в подъезде, а я, обувшись и накинув куртку, выбежала из квартиры, крикнув через плечо маме «я ушла».

 

Подобные сцены во дворе с участием семейства дяди Степы стали нередки. Из случайно подслушанных разговоров мамы с нашей соседкой тетей Катей я узнала, что его уволили из милиции – то ли за пьянку, то ли за превышение каких то полномочий. Хотя сама тетя Катя, ссылаясь на, как это говорят по телевизору, «источник в правоохранительных органах», считала, что его выжил с работы новый начальник. Из-за этого дядя Степа пил беспробудно, ругался с женой, гонял своих детей, что, в конечном итоге, привело к скандальному бегству жены и детей из дома и разводу. В один из дней, когда нанятые женой грузчики заканчивали загрузку вещей и бытовой техники в машину, невесть откуда появился дядя Степа с резиновой дубинкой в руке. Несмотря на численное превосходство грузчиков, на состояние опьянения самого дяди Степы, благодаря его успешным атакам на филейную часть тел грузчиков большая плазменная панель осталась стоять у подъезда, а грузовик одной из служб такси, занимающихся перевозкой грузов, с пробуксовкой сорвался с места и пропал из вида за ближайшим поворотом. Дядя Степа же, проклиная и кроя матом жену, грузчиков, их службу такси, желая им испытать интимные удовольствия насильственного характера, унижающие мужское достоинство, кое-как поднял панель на руки, с четвертого раза попал в проем двери подъезда, разбив при этом корпус телевизора, и победоносно скрылся в дверном проеме. Соседи с интересом наблюдали за этой эпической битвой, подбадривая дядю Степу, мне же было не смешно. Я искренне жалела его, ведь он остался совсем один – без жены, без детей, только он и его несчастья.

 

Вечером того же дня, перед сном, я услышала во дворе невнятное, с отсутствием слуха у исполняющего пение. Точнее, это было даже не пение, а крики – с просьбой к морозу не морозить кричащего. Дядя Степа, видимо, от количества выпитого медленно шел вдоль дома, спотыкаясь и падая через два шага, набивая себе все новые шишки, синяки и ссадины. В этот момент, наблюдая за ним, я буквально чувствовала всю ту боль, которую испытывает он. Вместе с ним я кляла его жену, ментуру и дешевое начальство, ведь он, как мне казалось, не заслуживал такой участи.

 

Впоследствии такие картины стали обыденностью. Мои переживания о судьбе дяди Степы сошли на нет, однако же я не переставала видеть в нем того милиционера, всегда здороваясь с ним при встрече.

 

Когда я оканчивала школу, на последнем звонке, я не плакала. Все девчонки-выпускницы, учителя плакали, а я нет. Я искренне не понимала этой светлой грусти. Впереди нас ждал целый мир возможностей, и этому нужно было радоваться, а не печалиться о прожитом. А на парней без смеха нельзя было смотреть. Серьезные, сосредоточенные лица выражали причастность к этим слезам, однако это выглядело так нелепо, что я не выдержала и, хрюкая, пытаясь сдержать смех, прикрыла рот рукой и скрылась за спинами одноклассников. Машка искренне недоумевала и всем своим видом осуждала мое поведение, при этом шикая на меня, вызывая во мне все новые приступы смеха. Еле себя сдерживая, жестами попросила у классного руководителя разрешения выйти и быстрым шагом, почти бегом вылетела из спортзала. Через некоторое время появилась Машка, и мы, уже вместе смеясь над всем произошедшим, вышли на школьный двор. По дороге моя дорогая подруга рассказала, что была послана мне в утешение классным руководителем, так как все присутствующие на линейке посчитали, что я уж слишком растрогалась и у меня началась истерика.

 

Конечно, школа оставила в моей памяти много радостных ярких воспоминаний. Первые знания, первые серьезные увлечения, подростковые протесты, выраженные в отказе познаний наук и углублении познания себя как человека, личности, с которой взрослым приходилось считаться, ошибки, допущенные чрезмерной демонстрацией своей взрослости – и, как итог, заслуженное наказание за это. Все это проходило здесь, в школе, на глазах и при помощи наших учителей, но, право, не заслуживало такого оскорбления, как слезы грусти об этих событиях. Наоборот, это повод вспомнить и порадоваться, что это было, посмеяться, спустя годы, над промахами одноклассников, над шутками наших классных мачо, которые нелепо пытались проявить себя остряками, заигрывая с молоденькой учительницей русского языка, которая по своей неопытности решила, что может справиться с десятым классом, переполненным через край тестостероном. Кроме того, перед нами открыты все дороги, новые перспективы, новый опыт, новые ощущения. Нет, решительно только приятные воспоминания, чувство благодарности и радость в предвкушении новшеств – вот это я готова испытывать сейчас.

 

Выпускной прошел в том же русле. Слезы, обнимания, обещания, амбиции, порою ничем неподкрепленные, танцы, алкоголь и в довершение праздника – традиционно встреча рассвета. Из трех выпускных классов к утру едва набралась половина тех, кто смог пережить эту ночь. Этим составом мы направились на берег реки, находящейся неподалеку от школы, в сопровождении нескольких учителей и родителей.

 

Берег реки представлял собой крутой обрыв, за которым разлилась река, а дальше бескрайние поля и холмы, укутанные пеленой тумана. В этот предрассветный час, когда солнце еще только-только показалось над горизонтом, туман на противоположном берегу, казалось, начал сиять, как будто это не туман вовсе, а те серебристые облака, состоящие из мельчайших частичек льда, светящиеся в ночном небе в середине сентября. По мере подъема солнца туман этот таял, выпадая росой на траву, а мы в это время праздновали, встречая рассвет нового этапа нашей жизни.

 

Диск солнца уже полностью поднялся над горизонтом и мы, вдоволь накричавшись на реку, опустошив оставшиеся запасы шампанского, неспешно двинулись обратно. В паре сотнях метров от берега, под старой березой, кто-то из наших мальчишек заметил человека, лежащего среди разбросанных бутылок и остатков скудного пикника. Он кутался в свою куртку, борясь с холодом, и, услышав наши голоса, попытался подняться на ноги, но, очевидно, количество выпитого им алкоголя сводило все его попытки на нет. Родители и учителя осуждающе качали головой, вполголоса недоумевая, как можно напиваться до такого состояния, а мои одноклассники отпускали в адрес бедолаги шутки, подбадривая его, отдавая армейские команды «Встать, смирно!». Я почти сразу узнала дядю Степу, и первым моим порывом было желание помочь подняться на ноги, но под влиянием общественного мнения я остановила себя и, отвернувшись, пошла мимо. Впоследствии я еще долго корила себя за свое малодушие, переживала за него до того момента, когда вновь увидела дядю Степу утром, через пару дней, во дворе, еще трезвым – и только тогда немного успокоилась.

 

К концу лета этого года я и Машка уже были студентками-первокурсницами юридического факультета местного вуза. Вступительные экзамены прошли без особых проблем, потому как мы хоть и не были круглыми отличницами, однако гуманитарные предметы нам давались легко. Довольная нашими результатами на вступительных экзаменах, Машка предложила отметить это дело походом в ночной клуб, на что я с радостью согласилась. Попрощавшись у парадного входа в институт, мы разошлись по своим делам, договорившись встретиться около семи у меня во дворе.

 

«Около семи часов вечера за мной зашла Мария, и я, так как еще не окончила свои домашние дела, предложила ей пройти со мной до магазина, расположенного по адресу ул. Мира, 16 «а». Мария согласилась, и мы проследовали в магазин по указанному адресу. По дороге до магазина и обратно мы никаких не знакомых нам лиц и ничего подозрительного не видели. Только при входе в магазин мне встретился мужчина, имени которого я не знаю. Он проживает в доме №16 по улице Мира. Я обратила на него внимание, потому что вид у него был неопрятный, одежда грязная и, как мне показалось, он был очень усталым. Я знаю этого мужчину с детства. Он бывший сотрудник милиции, в последнее время регулярно употребляет спиртные напитки. После магазина я и Мария направились в парк с целью прогулки перед посещением ночного клуба.

 

Позже, в ночном клубе, я познакомилась с молодым человеком, который представился Александром. Он пытался к нам приставать, однако ввиду сильного алкогольного опьянения не мог даже подняться со стула. Мы оставили его за барной стойкой и около двух часов ночи покинули ночной клуб. Такси мы не вызывали, а воспользовались услугами таксиста, который стоял на своем автомобиле марки ВАЗ у входа в указанный клуб. По дороге мы с Марией решили, так как она живет недалеко от меня, что доедем на этом такси до моего дома и потом немного прогуляемся, подышим свежим воздухом. При выходе из такси Мария зацепилась за что-то в салоне автомобиля и порвала свое платье по шву от бедра до подмышки. После этого происшествия мы с Марией решили не гулять, а, зайдя в мой подъезд, решили переодеться, потому что Марии еще нужно было идти домой через парк, а в разорванном платье нам показалось это излишне провокационным. Я сняла с себя свое платье и передала его Марии, она, в свою очередь, передала мне свое, мы переоделись, попрощались и я пошла домой, а Мария вышла из подъезда, после чего я ее больше не видела».

 

Эти объяснения я давала как в тумане, постоянно переспрашивая сотрудника полиции о состоянии Машки. Он, после третьего вопроса, уже ничего не отвечал, а просто отводил взгляд, глубоко вздыхая от нетерпения, и продолжал записывать за мной. Я не могла поверить в то, что ее больше нет. Уверяла себя, что это какая-то ошибка, что она жива, что… этого просто не может быть. Мама в это время не хотела усугублять ситуацию и молча, сочувствующе наблюдала за мной, очевидно ожидая, когда на меня свалится понимание произошедшего. Некоторое время я не отрываясь смотрела на нее, пытаясь угадать ее мысли, но она, потупив взгляд, молча сидела за столом на кухне, еле сдерживая слезы. «Машки больше нет» – молнией пронеслось у меня в голове, и эта мысль, казалось, пробила плотину отрицания очевидного, высвободив неуправляемый поток эмоций, который затопил самые укромные уголки моего сознания. Слезы покатились у меня из глаз, стон, сначала глухой, потом все громче, нарастая, заполнил все пространство кухни, от чего мама, не выдержав, разрыдалась и, подсев ко мне, обняла так крепко, как будто боясь, что если она выпустит меня из своих объятий, то потеряет навсегда.

 

Не знаю, сколько мы так просидели, обливаясь слезами, как бы разбавляя ими крики нестерпимой боли, но когда зазвонил телефон, я как-то резко успокоилась, утерла слезы и пошла в прихожую, оставив маму, сотрясаемую беззвучным уже рыданием за кухонным столом. Звонил один из моих одноклассников. До него дошла эта ужасная новость, которая посредством сарафанного радио разлетелась по всему нашему району. На короткий вопрос «ты слышала?» я так же коротко ответила «да», после чего в трубке на некоторое время наступила тишина, а после этой паузы он сообщил, что он и еще несколько одноклассников через полчаса подойдут ко мне в качестве группы поддержки. Я молча положила трубку и вернулась на кухню. Опустившись на стул, уставившись в одну точку, я в тот момент ничего не чувствовала – ни боли, ни страха… ничего. Поток эмоций схлынул, оставив после себя разруху и пустоту в душе.

 

Примерно через полчаса, как и договаривались, я молча встала, привела себя в относительный порядок и вышла на улицу. Ребята уже стояли чуть поодаль от подъезда, о чем-то разговаривая вполголоса и, заметив меня, замолчали, сочувственно встречая взглядом. Банальный для такой ситуации вопрос «как ты?», такой же банальный ответ «нормально», после некоторой паузы – расспросы о вчерашнем вечере. Сбивчиво, вкратце пересказала данное мной сотруднику полиции объяснение, ответила на несколько неуместных вопросов и молча присела на лавку, потупив взгляд. Девчонки, присев слева и справа от меня, заключили меня в объятья, время от времени шмыгая носами, плакали молча, а парни, тоже молча, мерили шагами территорию двора. В какой-то момент поступила инициатива собраться вечером, дабы помянуть Машку, на что все, переглянувшись, отреагировали согласием. Я тоже в знак согласия покачала головой, молча поднявшись, уже хотела было пойти домой, но обернулась, чтобы обняться с одноклассницами. Они смотрели на меня полными слез глазами, еле сдерживаясь, что вызвало у меня новую волну рыданий.

 

Из-за таксиста, который никак не мог, даже с навигатором, найти мой дом, я опоздала на встречу на двадцать минут. Ребята уже сидели за дальним столиком полупустого кафе с приглушенным светом, легкой джазовой музыкой и, судя по не начатым бутылкам с напитками, ожидали моего прибытия. Слабые улыбки на их лицах, испытующие взгляды, стремящиеся понять, насколько тяжелое мое состояние, встречали меня и после приветственных слов и моих извинений за опоздание. Мальчики стали разливать вино по бокалам. Некоторое время наша компания, словно малознакомые люди, сидела молча, обмениваясь только дежурными фразами и вежливыми вопросами. Но со временем, под действием вина, поведение стало более раскрепощенным, разговоры – откровенными, темы – отвлеченными.

 

Через час мне казалось, что мои одноклассники уже забыли причину, по которой мы все здесь собрались. Сначала они обсуждали Машку, говорили, каким она была человеком, затем вспоминали какие-то забавные случаи из нашей школьной жизни с ее участием, а после и вовсе развеселились так, как будто отмечали день рождения. Постепенно во мне нарастала злость на них. «Какое право вы имеете о ней говорить? Вы ведь совершенно не знали ее. Она ни с кем из вас не дружила. Ни к кому не была так близка, как ко мне. Забавные случаи? Да Машка всегда попадала в нелепые ситуации, потому что была наивна и ветрена – вы поэтому сейчас над ней смеетесь? Что, вам стало весело? Машка умерла! Ее убили, а вы сидите тут и смеетесь!» Возможно, где-то в глубине души я понимала, что этот смех и эти шутки – своего рода реакция психики на стресс, связанный с убийством моей подруги. Так, должно быть, мои одноклассники справлялись с этим стрессом, выплескивая эмоции под воздействием алкоголя, но и меня уже зеленый змий душил в своих объятьях, и эмоции взяли верх над разумом. Я с шумом отодвинулась от стола, резко поднялась на ноги, демонстративно собрала свои вещи, окинула всю компанию презрительным взглядом и быстро вышла из кафе, оставив друзей за спиной с немым вопросом на лицах.

 

Некоторое время я гуляла по ночному городу, занятая своими мыслями, переживаниями, не видя никого и ничего вокруг. Мне не хотелось возвращаться домой, но незаметно для себя я оказалась на улице, расположенной параллельно нашей. Немного замешкавшись, я все-таки свернула на тропинку, ведущую в парк. В любой другой день, при других обстоятельствах я, конечно, заметила бы, что метрах в тридцати за мной по пятам идет какой-то человек, но тогда мне было совершенно безразлична окружающая меня действительность. Лишь примерно в середине парка я услышала сзади глухой топот ног быстро приближающегося ко мне человека, слова «Ну привет, Настя» – и в тот момент, когда я обернулась, последовал удар. Левая сторона лица сначала онемела, но уже через пару секунд острое жжение и боль ввели меня в ступор...

 

Я иду по аллее городского кладбища. Рядом идет мой муж Максим. Он одет в служебную форму – после дежурства не успел переодеться. Впереди нас семенит мой пятилетний сын Степан. Капает нудный мелкий дождь, и хотя сейчас июль, холодно, как осенью. В этот день всегда плохая погода, как будто небо скорбит вместе со мной. На протяжении семи лет в один и тот же день плачет оно, как и я. Максим меня не утешает. Он молча идет рядом.

 

Скромная оградка, небольшой памятник, просевший могильный холмик под березой – на фотографии улыбается дядя Степа-милиционер из моего детства. Мы стоим молча у оградки под зонтом. Степка, уже изрядно промокший, чуть заметно дрожит от холода и прижимается ко мне, у Максима с фуражки капают капли дождя.

 

– Надо бы все-таки поменять оградку, поставить новый памятник. Этот же с похорон стоит?

 

В ответ молча киваю головой. Когда я узнала, что дядю Степу никто не забирает из морга, я упросила маму организовать его похороны. Наш бюджет, и без того невеликий, опустел окончательно, однако же достойно проводить в последний путь моего ангела-хранителя – это меньшее, что я могла для него сделать. Жена, как я потом узнала от друзей дяди Степы, категорически отказалась хлопотать по этому поводу, сама не приехала на похороны и не пустила детей.

 

Степка совсем замерз и просится в машину. Максим взял его на руки, подмигнул мне, улыбнулся и пошел к выходу с кладбища. Я еще немного постою здесь, а потом схожу еще к Машке. Дядя Степа подарил мне жизнь не только как существование, череда событий свела меня с Максимом, теперь я Зимина Анастасия, и растет у нас непослушный сорванец, Зимин Степан Максимович. И все у нас будет хорошо – они ведь обещали...

 

Рисунки Вячеслава Шляхова

Александр Шумилов

Иркутские кулуары

Комментарии  

#3 Ждем 09.12.2017 21:58
Ждем продолжения. пусть даже без названия
Цитировать
#2 Юлия 08.12.2017 10:08
Нечасто случается, что рассказ не просто читаешь, а видишь через образы. Будто кино!Автор рисует словами картины живые, настоящие, изображает гамму чувств. На протяжении всего повествования живешь сердцем и мыслями самого героя. Просто необходимо продолжение.
Цитировать
#1 Галина 05.12.2017 10:02
Очень понравился рассказ. Даже не верится, что это «проба пера», – настолько мастерски написано. Слог очень хороший, рассказ захватывает. Автор создал очень живые психологические портреты. Жду 3-ю часть, очень интересно, кто убийца, хочется понять, – почему совершал такие страшные преступления. Мне кажется, что убивал не маньяк, а тот «мальчик из детства». Если так, то еще раз убеждаешься, что «все мы родом из детства», что все мы в ответе за детство наших детей, что «посеешь ветер…» – а дальше все знают, что пожнешь. За рисунки огромное спасибо Шляхову – так фотографически точно передано настроение повествования, характеры. Штрихи скупые, но сколько в них трагизма, неотвратимости чего-то тяжкого...
А заголовок рассказа бы предложила примерно такой – «Перепутья перепутанные», но это как бы на поверхности. У автора же такое точное видение, слог точный, думаю, его заголовок так же, как и сам рассказ, поразит нас, читателей.
Больших творческих успехов, Александр!
Цитировать

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Хорошо, что есть такой журнал, который нам помогает задуматься, обращает внимание на то, что в рутине мы стараемся не замечать, – да потому, что жить так проще, наверное... Иногда даже думаешь: вот что этим энтузиастам, этой Переломовой, Фомину и их журналистам больше всех надо, что ли? Ведь это такой труд, сколько времени, сил и нервов уходит на создание журнала. Остается сказать спасибо и пожелать развития и творческой бдительности к нелюбимому гламуру и пафосу.

Валентина Савватеева, стилист, имидж-дизайнер, директор Модельно-Имиджевой Студии NEW LOOK

Архив новостей

Декабрь 2017
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
27 28 29 30 1 2 3
4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17
18 19 20 21 22 23 24
25 26 27 28 29 30 31

Мысли напрокат

1414134058_demy-15.jpg