вверх
Сегодня: 25.11.20
6.png

Казнь по подозрению

Наша дежурная по времени Валентина Рекунова и не думала, что сможет решиться на книгу о революции и гражданской войне. Даже когда её многотомник «Иркутских историй» уткнулся в 1917 год, она робко отодвинулась в 1900-й. И книга о начале ХХ века в Иркутске стала прорисовываться, но вдруг закрылся канал, ушло ощущение времени, даже и хорошо знакомые персонажи утратили очертания… А период с 1917-го, напротив, обозначился явственно: во время ремонта в квартире друзей выскочили тетрадки с мемуарами, посыпались откуда ни возьмись фотографии, и революционная периодика, прежде казавшаяся сумбурной, обозначила линии поиска. Так незаметно написались четыре главы, одну из которых Валентина Михайловна и предлагает сегодня.

 

Узнав дату судебного заседания, Осип Борисович Патушинский поспешил в редакцию недавно открытой газеты «Мысль» — просить, чтобы послали на процесс хроникёра.

 

— Дело, на первый взгляд, выигрышное: у стороны обвинения решительно никакой доказательной базы, одни только догадки и предположения. Но для военно-полевого суда и подозрения будет довольно… 

 

«Поможем, если самих не прихлопнут»

 

— Опять вынесут смертный приговор? – печально усмехнулся редактор. – В завтрашнем номере (он протянул адвокату гранки) будет заметка о предании военно-полевому суду есаула Трофимова, известного своими зверствами в Нижнеудинском уезде. Да, с военных нужен спрос, и суровый. 

 

— Трофимова я не стал бы, разумеется, защищать. Но под одну гребёнку с военными попадают и гражданские служащие госпиталей. Вот и в этом случае маляр Латышев и двое его товарищей, Усов и Богачнов, оказались, по сути, заложниками.

 

13 ноября прошедшего, 1918-го, года между шестью и семью часами вечера семеро неизвестных ворвались в парикмахерскую Юкольчука и забрали деньги и вещи на сумму около сорока тысяч рублей. Ни сам хозяин, ни его супруга и сын не успели никого разглядеть: грабители были в масках и сразу же загнали семью в подполье. Правда, запомнили «черкесскую речь», и следствие двинулось было в этом направлении, но скоро зашло в тупик. Вот тогда-то и взяли в оборот показание некоего Дубровского, будто бы пострадавшие говорили, что «уж верно, сосед Латышев и навёл бандитов». Какие у Дубровского были резоны – бог весть, но только ни сам Юкольчук, ни супруга его, ни сын не подтвердили этого показания. Кроме того, у Латышева было двойное алиби.

 

 — Но следствие словно бы оглохло, ослепло и ведёт маляра со товарищи прямой дорогой на казнь! Вот почему так необходимо присутствие на процессе представителей прессы! – горячился Патушинский. 

 

— Положим, убедили, но только не факт, что нашу газету не закроют ещё до начала судебного заседания. При большевиках газеты схлопывались, как воздушные шарики, – и теперь ведь не лучше: военная власть, хоть она и белая, так же беспардонна и не терпит даже и намёка на критику. Каждый номер может оказаться последним.

 

6 августа 1918 г. вышел первый номер газеты «Дело», а 24 ноября она была закрыта распоряжением из Омска – за неодобрительные высказывания о Франции. 17 августа 1918 г. открылось новое издание «Законность и правопорядок», а 19 сентября оно уже прекратило существование. Та же участь постигла и беспартийный «Сибирский рассвет», просуществовавший с 22 августа по 15 сентября того же, 1918, года. По указке из Омска запрещена «за вредное направление» «Новая Сибирь», выходившая с 10 ноября 1918 г. по 11 февраля 1919-го. «Сибирский рабочий» продержался около полугода (с конца января 1919 г. по середину июля), но и он приказал долго жить за своё «антиправительственное направление». По три дня отработали редакции «Нашей мысли» и «Иркутских новостей». 

 

Дело о нападении на парикмахерскую Юкольчука слушалось 13 марта 1919 года. Хроникёр газеты «Мысль» встретился с адвокатом Патушинским ещё у входа и сразу отрезал:

 

— Ваше имя мне слишком хорошо известно, моё же вам не скажет покуда ничего; пусть я буду просто «Б» – как и подписываюсь в газете. 

 

—К чему такая конспирация? – несколько опешил Осип Борисович.

 

— При теперешнем положении конспирация вовсе не помешает, – и он передал адвокату свежий номер «Мысли» с телеграммой: «В Тюмени 150 мобилизованных взбунтовались, вооружились захваченными на складе винтовками и начали безобразничать в городе. Приказываю бунт подавить самыми жестокими мерами и всех захваченных с оружием бунтовщиков расстрелять на месте без всякого суда. Об исполнении и о числе расстрелянных мне срочно донести. Командующий сибирской армией генерал-лейтенант Гайда. Начальник штаба Сибирской армии генерал-майор Богословский».

 

 

Богословский Борис Петрович (1885—1920), участник Первой мировой и Гражданской войн, генерал-майор, в феврале 1918 г. вступил в РККА, с июля 1918 командующий 3-й армией Восточного фронта, после сдачи Екатеринбурга перешёл на сторону белых, начальник штаба Средне-Сибирского корпуса (1918), начальник штаба Восточного фронта (1919), в январе 1920 перешёл на сторону красных, расстрелян в Омске.

 

 

Гайда (Гейдль) Радола (Рудольф) (14.02.1892-15.04.1948), унтер-офицер Австро-Венгерской армии, капитан чешской армии (1917), генерал-майор чешской армии (1918), генерал-лейтенант (1919). В России с 1916-го в составе сербской, а затем чехословацкой армий, один из руководителей мятежа Чехословацкого корпуса (1918), командующий Сибирской армией (1918), снят с должности Верховным правителем А.В. Колчаком (1919), возглавил антиколчаковский мятеж во Владивостоке, передан командованию Чехословацкого корпуса, эвакуирован в Чехословакию, замначальника Генштаба Чехословацкой армии. Обвинялся в коммерческих аферах, занимал профашистские позиции, в 1945-ом арестован, осужден к двум годам заключения, умер через 11 месяцев после освобождения.

 

Патушинский не смутился, по крайней мере, не подал вида. И до конца процесса оставался спокоен. И хроникёр с чистым сердцем написал: «После речи прокурора защитник подсудимых Осип Борисович Патушинский в прекрасной речи разбил все доводы обвинения. После часового совещания суд вынес всем обвиняемым смертный приговор. В виду того, что они под судом никогда не стояли, постановлено ходатайствовать перед командующим о замене казни бессрочной каторгой. При чтении приговора мать подсудимого Латышева упала в обморок, а с сестрой Латышева сделалась истерика. Б.»

 

Восточное обозрение  от 15 октября 1903 г.

 

Газета «Мысль» была закрыта военными властями 15 марта того же, 1919, года – на пятой неделе своего существования.

 

«Не люблю большевиков, но лучше забыть об этом»

 

Дело об убийстве в июне 1918-го доктора Белянина долго лежало без движения: никто из иркутских адвокатов не хотел защищать обвиняемого – кондуктора Миромазова, недавнего активиста Нижнеудинского совдепа. И Патушинский от этакой «чести» отказался. В октябре 1918-го колчаковское правительство ввело военно-полевые суды, и над заключённым-большевиком нависла угроза смертной казни. Однако в марте 1919-го обнаружилось, что у Миромазова два защитника – Алексеев и Эфрон. 

 

Осип Борисович Патушинский положил непременно попасть на судебное заседание, сел на видное место. Алексеев молча ему поклонился, а Эфрон во всё время судебного заседания словно бы обращался к нему одному.

 

— Миромазов – классический большевик, – начал он, – и работа кондуктором ещё более отточила в нём установку на давление, натиск. Не случайно его так боятся семьи железнодорожников, выступающих против большевиков. Не случайно, что именно он представляется всеми как главный убийца доктора Белянина. Я сам противник большевиков, но если забыть, что на скамье подсудимых совдеповец, то всё обвинение разом рассыплется, ведь, по сути, нет ни одного доказательства участия Мирамазова в этом жестоком убийстве. Да, то, что случилось на станции Худоеланская после отступления белых, ужасно: доктор Белянин, оставшийся с ранеными, расстрелян, труп его обезображен, перед убийством с Николая Павловича сняли пиджак, брюки, ботинки, золотое кольцо, часы. Все эти вещи расстрельщики поделили, поссорившись из-за часов. И заметьте: всё это сделали не пришлые, не иностранцы из числа красных мадьяр, а свои же братья-железнодорожники. Таков ужас гражданской войны, и чтобы его не усугублять, мы не должны уподобляться преступникам.

 

Второй защитник, Н.Н. Алексеев, сосредоточился на формальной стороне дела, особо подчеркнув, что высшая мера наказания в данном случае безусловно неправомерна: на момент совершения преступления смертная казнь в России была отменена. 

 

После продолжительного совещания суд признал кондуктора Миромазова виновным в соучастии в убийстве доктора Белянина и приговорил его к двадцати годам каторжных работ. 

 

Из суда Осип Борисович Патушинский отправился на квартиру к брату Григорию Борисовичу и ещё застал у него шумную делегацию мастеровых Торгового дома «Железнов и К0».

 

— С первого февраля (то есть, считайте, полтора месяца) ни копейки не получили, – старательно сдерживаясь, рассказывал пожилой рабочий. – Хотели на другое предприятие перейти, но администрация не отдаёт паспорта, а без них, дело ясное, никуда не устроиться. Не знаем, как поступить по закону, а семьи-то распоследний рубль проедают. 

 

— Что же, будем действовать через суд, – отвечал Григорий Борисович. – Сегодня же я составлю исковое заявление, – и, проводив нежданных гостей, сердито заметил Осипу: – Даже и восемь месяцев под большевиками ничему не научили работодателей. Только отлегло – и опять за старое! 

 

— Да и суды хороши: окружной Иркутский только что отказал в регистрации устава Союзу земских работников Черемховского уезда, и лишь на том основании, что документ содержит в себе механизмы отстаивания экономических интересов. 

 

— Вот-вот: сами усердно плодим недовольных, натурально подталкиваем к тому, чтобы от простейших экономических требований переходили к политическим! Совдепия вообще для кого-нибудь стала уроком?

 

— Отчасти да. В Иркутске квартиронаниматели объединились для защиты своих интересов и наняли опытного юриста – присяжного поверенного Минского. 

 

— Ну или сам Минский подсуетился и создал-таки себе ещё одно рабочее место, – натужно рассмеялся Григорий Борисович.

 

— Идея витала в воздухе, вот он её и материализовал. А польза для многих будет, и в первую голову – для старика Гинзбурга.

 

Известный в городе резчик по металлу Давид Яковлевич Гинзбург, по общему мнению, счастлив был в сыновьях. Старший, Абрам, не только вырос здоровым, но и перенял отцовское ремесло. На него-то и решили родители переписать всю свою усадьбу, что на углу Канавной и Саломатовской улиц. А любимец только того и ждал: он давно уже расписал под аренду все комнаты, включая и родительские. 

 

Пока Гинзбург-старший с его престарелой супругой отходили от изумления, энергичный внук (тоже любимец, разумеется) решил их поторопить – и в два счёта перерезал все провода, оставив без телефона и без электричества. 

 

Больнее всего для Давида Яковлевича оказалось расстаться со своей мастерской, ведь и в семьдесят три он работал шесть дней в неделю и имел договор с торговцем Лейбовичем. Он-то, кажется, и надоумил старшего Гинзбурга вступить в Союз квартиронанимателей.

 

 — И теперь юрисконсульт Минский защищает его интересы в суде, – заключил торжественно Осип Борисович. – Это первое его дело в новом статусе, и уж он обеспечит ему счастливый конец! 

 

«В противном случае буду вынужден пустить пулю»

 

Белогвардейский переворот в Иркутске июля 1918-го стал толчком к восстановлению судов. В губернии процесс затянулся до марта 1919-го, а 18 февраля иркутская газета «Мысль» сообщила: «На днях в местных судебных установлениях получен из Министерства юстиции закон о введении в Восточной Сибири суда присяжных. Введение суда присяжных предположено в текущем, 1919-ом, году. При Иркутком окружном суде создана комиссия по скорейшему проведению в жизнь этого закона».

 

Газета "Мысль"

 

И потянулись к окружному суду пострадавшие. Без особых, конечно, надежд: обидчики с приходом чехословаков и войск Временного правительства либо покинули город, либо тщательно скрывались; да и улики по прошествии времени трудно было искать. Правда, владелец колбасной мастерской Эйхлер, воспитанный в уважении к каждому документу, сохранил годовой давности записку: «Рудольф Фридрихович, я болен. Без куска хлеба. Дайте 300 рублей, и я уеду. В противном случае вынужден буду пустить пулю в лоб вам и себе. Николай Мордвинов».

 

— И где искать этого Мордвинова, чтоб повестку вручить? – усмехнулись в канцелярии окружного суда.

 

— Всё по тому же адресу: он никуда не сбежал, а только перекрасился из красногвардейца в белогвардейца.

 

С Мордвиновым Эйхлер познакомился в феврале 1918-го, когда под предлогом поисков оружия его лавки активно освобождали от колбас. Отчаявшись, Рудольф Фридрихович обратился в Центросибирь и попросил за плату назначить ему караульного. Ему и прислали… недавнего экспроприатора. А какое-то время спустя появилась и записка с угрозами.

 

Доставили её к вечеру, а деньги требовалось приготовить к утру. Ночью Эйхлер спал: он устал бояться – ночные налёты и дневные реквизиции вычерпали его чувства, оставив только злость. И когда появился посыльный от Мордвинова, передал на словах, что денег не даст.

 

Иркутский окружной суд оценил угрозы Мордвинова в два года и ещё восемь месяцев каторжных работ. Эйхлер на это и не рассчитывал, опасаясь вмешательства адвокатов и их слезливых речей о том, что на момент преступления Николаю Мордвинову было лишь восемнадцать, что общие условия жизни (конечно, тяжёлой) и недостаток средств к существованию подтолкнули его к неправомерным поступкам. 

 

Жизнь как мучение была излюбленной темой молодых людей, желающих получить всё и сразу. Помнится, Рудольф Фридрихович предложил Мордвинову подработать разносчиком свежих колбас, а тот оскорбился: «Не для того я учился, чтобы меня так эксплуатировали!».

 

Приговор его тоже удивил, но по-другому: Николай боялся, что его засудят как недавнего большевика, но в иске Эйхлера не было ничего о политике. Что до каторги, то 2 года и 8 месяцев не так много значат, когда тебе только девятнадцать; к тому же он надеялся, что «всё может снова перевернуться». И ведь, действительно, – перевернулось.

 

О Мордвинове Эйхлер вспомнил в ночь на 10 февраля 1920-го года, когда сгорели и дом его, и колбасная фабрика.

 

 

Осип Борисович Патушинский (слева) 1904 год.

 

 

Осип Борисович Патушинский, боровшийся против приговоров по подозрению, и сам стал жертвой подобного приговора – в печально памятном 1938-ом году. И после его вынесения профессия не раз спасала его и привела к досрочному освобождению, но лагерная фуфайка словно бы приросла к его телу: он не расстался с ней и вернувшись домой, а когда она износилась, купил новую. По собственному признанию Осипа Борисовича, он прожил две разных жизни – при вольной адвокатуре и после неё.

 

 

 

 

 

Валентина Рекунова, иллюстрации: Александр Прейс

Иркутские кулуары

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

-Нельзя сказать, что "Иркутские кулуары" мы воспринимаем, как единственный источник информации, но то, что он заставляет взглянуть на привычные события под другим углом, это да. Это журнал, который интересно именно читать, а не привычно пролистывать, как многие современные издания. Не всегда мнения авторов созвучны твоему собственному ощущению, но определенно, позволяют увидеть многое из того, мимо чего сами бы прошли не останавливаясь. Бесспорно, "Иркутские кулуары" удачное продолжение телевизионного проекта "В кулуарах", который придумал и талантливо реализовал Андрей Фомин.

 

Андрей Хоменко, профессор, ректор ИрГУПС

Entrainement Nike