вверх
Сегодня: 20.09.21
14.png

Хлеб зрелищ

Близость Старого Нового года навеяла мысль о прогулке по театральному Иркутску 1918—1919 годов. Сопровождают нас дежурная по времени Валентина Рекунова и фотограф-реставратор Александр Прейс.

 

В сентябре 1918-го Сикорский, больной и почти без средств, валялся в самарской гостинице, как тряпичная кукла. Соседние номера неделю уже пустовали, как вдруг среди ночи забегали коридорные, за стеною справа принялись двигать мебель, загремели посудой, и все эти звуки перекрывал властный баритон. Сикорский, выросший за кулисами, сразу определил: «Антрепренёр из артистов, амплуа: герой-любовник и фат». Что и подтвердилось в ближайшие полчаса, когда Михаил Ефимович был поднят с постели, допрошен на предмет лишнего одеяла, препровождён в соседний номер и усажен за стол с толсто нарезанными кружками копчёной колбасы и неровными прямоугольниками сыра.

 

"Новая Сибирь",  11 февраля 1919


Запахи дорогого гастронома, уже основательно подзабытые, и ничем не объяснимая щедрость незнакомца поразили Сикорского, и он застыл уже с вилкой в руке, боясь разрушить сладостную картинку.


— Вооот, и никто не верит, что прикуплено всё без карточек и стояния в очередях – то есть совершенно свободно! – волшебник сыто расхохотался. – Можно сказать, что на изумлении публики и добрался я до Самары… – помолчал. – Среди выстрелов и облав.
— Издалека едете? – Сикорский кольнул-таки сырокопчёную кончиком вилки.
— Так из Иркутска же! – удивился антрепренёр. – Я разве не говорил?


Михаил Евгеньевич совершенно смутился, и колбасный круг застрял на полпути.


— А и правда, не говорил, – решительно пододвинул к Сикорскому обе тарелки. И продолжил, уже шагая по комнате. – Так вот, я, Николай Иванович Дубов, прибыл в Самару набрать артистов для Иркутска. Там превосходное здание городского театра, но собственной труппы, кажется, никогда не бывало. Это и недурно бы (всякий год обновление), но для теперешнего, военного, времени страшно трудно: Москва отрезана, под Казанью бои… Спасибо доброму человеку: подсказал, что Самара покуда доступна.
 — А откуда уверенность, что в Самаре наберутся артисты всех амплуа, – ожил Сикорский. – Делаете ставку на беженцев?
 — Вот именно! Есть из кого выбирать, и труппа составится неплохая, я уверен, – достал из внутреннего кармана часы. – Вы доедайте, а я на боковую. Вас коридорный тоже рано разбудит – я ведь правильно понял, что вы ищете работу? Так вот, принимаю помощником!


«Он разглядел во мне театрала от рождения или просто пожалел?» – думал Михаил Евгеньевич, засыпая, но ответа не находил. А поднялся с радостным ощущением – будто сошедший с рельсов вагон подняли и прицепили к локомотиву.


Прибьюсь к ним – к чему-то да вынесут!


Сикорский рос в актёрской среде, где всё неизбежно гипертрофировалось, возводилось в превосходную степень, и когда он в пять лет прочитал со стула стишок, как-то вдруг сочинённый, немедля объявлен был гением и усыпан аплодисментами. И только лишь к тридцати годам осознал себя «окололитературным автором». Это определение, данное мимоходом Чуковским, огорчило, но в меру – видимо, оттого, что и сам он к нему склонялся. А, кроме того, Корней Иванович отмечал его развитый, даже и утончённый, вкус и чутьё на талант – на такой закваске поднимались хорошие критики и толковые администраторы. В 1918-м была большая нужда в администраторах, ведь это они выдавали талоны на суп, по их запискам обносившимся литераторам и артистам отпускались ботинки и брюки. Сикорский встал на эту линию, получил пыльный стол в канцелярии большого начальника, надзирающего за искусством. Сюда же были трудоустроены несколько жён новых ответработников, и Михаил Евгеньевич затруднялся их различать: все говорили отрывисто, любили аббревиатуры и часто закатывали глаза, выражая недоумение и возмущение. К счастью, нужно было много ходить по делам, но всё же через два месяца выяснилось: он – чуждый элемент, недостойный стола в канцелярии ответственного работника.


Как только Сикорского отшвырнули в стан свободных художников, домовой комитет опознал в нём нетрудовой элемент и в шесть раз взвинтил плату за квартиру. Михаил Евгеньевич в панике бросился к самарской тётке, даже не подумав, жива ли она. Но ему больше не к кому было бежать, и он устремился туда, где провёл счастливое лето 1901-го.


В тёткином доме теперь пахло навозом: его занял конный отряд, а сама она ещё в марте 1918-го упокоилась рядом с мужем. От страха умерла, говорили соседи, а Сикорский, лёжа в холодной гостинице, вспоминал, как Анна Константиновна доставала из шкафа мужнин мундир, повторяла:


— Достойнейший был человек и со способностями, но не ко времени пришёлся…


«Вот и я в другое-то время пригодился бы лучшим образом, а теперь всё нажитое умом и сердцем мне же и во вред! – с досадой думал Михаил Ефимович. – Все мы, Сикорские, заблудились во времени. Родители уехали полечиться – и потерялись, а я бросил квартиру с мамиными альбомами и не представляю, куда двигаться дальше. А Дубов знает! Теперь – его время, и оно даёт ему силу, уж не знаю – за что. Да, он окончил театральное училище в Петербурге, был неплохим актёром в провинции, но и только. Его звезда начала разгораться только вместе с войной, в 1914-м, и чем хуже вокруг, тем уверенней он себя чувствует – потому что пришло его время. Он привезёт артистов в Иркутск живыми и невредимыми, и я прибьюсь к ним – к чему-то да вынесут!»

 
3 октября 1918 г. Н.И. Дубов привёз в Иркутск драматическую труппу в составе: Морозова (молодая героиня), Карпова (героиня), Борцова (героиня), Бортновская (инженю-драматик), Жданова (инженю-комик), Добровольская (драматическая старуха), Зиновьев (характерный и комик-резонер), главный режиссер труппы, Самарин-Эльский (любовник), Деммерт (любовник и фат), Суханов (драматический и комический резонер), Патров (резонер), Турганов (простак), Валерианов (комик), Дубов (пожилой фат и герой-любовник). 17 октября 1918 г. в городском театре открылся зимний театральный сезон.

 


Кровельное железо в… обувном магазине


По приезде в Иркутск первым делом заселили артистов в заранее приготовленные квартиры. Считалось, что все роли на первую постановку выучены в дороге, но первая же репетиция показала, что половина листов пропала неизвестно когда. Дубов, до того остававшийся в роли заботливого опекуна, разом рассвирепел, запугал всех штрафами, а Сикорский в короткий срок всё восстановил, ничего не потратив и не выказав ни малейших упрёков. Это отнесли к его покладистому характеру, только были ведь и другие причины. Михаил Ефимович, родившийся в Петербурге, жил в нём почти безвыездно, иногда задумываясь о Европе. Но о Сибири не думал он никогда, а теперь, с неожиданным для себя любопытством, впитывал этот город – многоликий, многоречивый, кажется, не стильный совсем, но уютный и… сытный.
Конечно, и обыватели, и газеты в один голос кричали, что цены в Иркутске чрезвычайно высокие, но для приезжего было очевидно, что цены разнились. Чрезвычайно. И если кто-либо затруднялся покупать у Берковича гречку по 2 рубля 15 копеек за фунт, а икру зернистую по 40 рублей за фунт, он мог пройти в лавки кооператива «Труженик» и взять там гречку по 75 копеек, а икру по 18 рублей.
На Шестой Солдатской предлагалась (в любом количестве) свежая карапчанская стерлядь, о каковой Михаил Ефимович никогда и не слыхивал прежде и вкус которой не мог передать словами обыкновенными, а иных и не знал. Паровая макаронная фабрика Б.Д. Пейсица и компании вырабатывала вермишели, лапши (и макароны конечно же) самого отменного качества, в том числе из муки заказчика. С середины лета 1918-го, то есть с ухода большевиков, возродилось Особое по продовольствию присутствие – и так расширило свою деятельность, что охватило и шляпки, и кнопки, распределяло между госслужащими реквизированную обувь и даже открыло обувной магазин. Сикорский не отказал себе в удовольствии примерить и прорезиненный американский ботинок с широким носом, и элегантные туфли французских фасонов. Целую полку занимали никогда не виданные прежде ичиги – он и их примерил и заценил. А уже на выходе приметил свежее объявление: «Во дворе нашего обувного магазина продаётся листовое кровельное железо». И его там, действительно, пребывало изрядно! Но всего более вдохновляли Сикорского поросята, регулярно продаваемые в Глазково, на Тургеневской. Нет, он ни разу туда не съездил, но самая мысль, что можно съездить и прикупить, подавала надежду, что и война скоро кончится, и найдутся родители.

 

Для держателей бешеных капиталов. Но не только

 


Дубов же с самого приезда в Иркутск был взволнован и чуть не перед каждой премьерой повторял:


— У всех нас свои достоинства, но звёзд, прямо скажем, нет, поэтому будем брать старанием и сколько можно богатыми декорациями – да, мы по-прежнему будем ставить обстановочные и костюмные пьесы, как и дОлжно в военную пору.


Сикорский выждал момент, когда на лице у Дубова мелькнуло благодушное выражение, и мягко подпустил:


 — У нас аншлаг за аншлагом – очевидно, что в Иркутске подготовленный зритель, а ему может стать тесновато в обстановочных пьесах…
— Меньше всего сейчас мы видим местного зрителя, Михаил Ефимович. Иркутск кем только не набит, немало и держателей бешеных капиталов, которые теперь было некуда вкладывать. Эти господа в чужом городе, на съёмных квартирах, мечутся от тоски и, сколько возможно, глушат её не только в ресторанах, но и в театрах. И вполне целомудренная труппа «Сибирского кота», и отнюдь не целомудренное кабаре «Летучая мышь» преследуют одну цель – дать отдохновение утомлённому житейскими невзгодами зрителю. Собственно, называть искусством то, чем тешится нынче запуганная душа обывателя, и нельзя. Я уже и не говорю о миниатюрах «Бесстыдница», представляемых между киносеансами в «Глобусе».
— Пишут, Донателло открывает театр миниатюр…
 — И не удивительно. Зритель жаждет обыкновенного зрелища – и получает его. Желает уюта и тепла – и мы обеспечим их прекрасными декорациями, роскошным буфетом и приятным репертуаром!


Спектакли у Дубова шли безо всяких выходных, начинались в восемь, а заканчиваясь уже ближе к утру: в каждом насчитывалось пять-шесть действий, плюс антракты с засадами в театральном буфете и променадом под популярную музыку. Публика жаловала бенефициантов – и антрепренёр этим пользовался, не забывая ни ведущих, ни второстепенных артистов, ни кассира Раису Геннадьевну Шапиро. Кстати, билеты у неё продавались чуть не до полуночи.


С апреля 1919-го оставлялось по 50–100 бесплатных мест для солдат местного гарнизона – на этом настаивало правление Общества возрождения армии, и Дубов не возражал, справедливо рассудив: это лучше, чем если б театр обесточила городская электростанция или реквизировали военные. Куда больше его беспокоило то, что сезон начался куда позже обыкновенного, а закончиться должен был, как и прежде, – перед постом.


— А перед постом непременно объявится если не опера, то оперетка, и мы можем остаться без заработка, – предупреждал он помощников-распорядителей. – Нужно уже теперь заарендовать эту сцену на всю весну.
Сикорский решил заручиться поддержкой газет – и натурально поселился в редакциях. Дубов же увлёкся идеей открытия театральной школы.


— Ничего такого в Сибири пока не было – но всё говорит, что пора, – увлечённо рассказывал он Михаилу Ефимовичу. – Ты смотри, – когда он рассуждал о высоком, то менял «вы» на «ты», – в Жердовском сельскохозяйственном училище открывается народный театр; курсы счетоводов ставят «Горячее сердце» Островского. А передвижной «Театр Иркутских профсоюзов» по второму кругу объезжает губернию, в репертуаре у них и «Каширская старина», и «Василиса Мелентьевна», и много чего ещё. Нет, театральная школа созрела, надо только на ней сосредоточиться.


Летом 1919-го Дубову снова сдали театр, и он повёл его в компании с Давидом Иосифовичем Азадовским. Сезон тоже вышел блестящим, то есть прибыльным, лишь на время боёв в декабре объявлялся короткий перерыв. Позже принято стало писать, что это было «угарное веселье чующей скорую гибель буржуазии», но Сикорский этого уже не читал: нечаянно он напал на след родителей и уехал к ним через Маньчжурию.
А Дубов дожил до 75, открыл-таки первую в Сибири театральную школу и написал мемуары о жизни театральной провинции. Его время!

 

Валентина Рекунова, реставрация иллюстраций: Александр Прейс

Иркутские кулуары

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

ЕСЛИ ЧЕСТНО, ТО ЖУРНАЛ МНЕ НЕ ПОНРАВИЛСЯ. СЛИШКОМ ЗАМУДРЁНО ТАМ ВСЕ НАПИСАНО. ТАКОЕ ОЩУЩЕНИЕ, ЧТО ЕГО ПИШУТ ТОЛЬКО ДЛЯ ТЕХ, КТО ВО ВЛАСТИ НАШЕЙ СИДИТ.

Людмила Селиванова, продавец книжного киоска, пенсионер

Air Jordan 1