вверх
Сегодня: 20.04.19
4.png

«НЕ ЧИТАЮТ!»

 

 

 

“…Long, long afterwords, in an oak
      I found an arrow, still unbroke.
      And the song, from beginning to end,
      I found again in the heart of a friend.”

Это последняя строфа из короткого стихотворения Лонгфелло «Стрела и песня». Вот это стихотворение (пер. Д.Михалковского):

Стрелу из лука я пустил,
Не знал я, где она упала;
Напрасно взор за ней следил,
Она мелькнула и пропала.

На ветер песню бросил я:
Звук замер где-то в отдаленье…
Куда упала песнь моя,
Не мог сказать я в то мгновенье.

Немного лет спустя, потом
Стрела нашлась, в сосне у луга,
Свою же песню целиком
Нашёл я в тёплом сердце друга.

Разглядываю третью строфу. В оригинале “unbroke” - поэтическая вольность против грамматики, - на уроке учительница вас поправит: нужно “unbroken” («несломленная»). В переводе - уже вынужденные вольности «против поэта»: у него «много времени спустя», а не «немного лет»; и дуб превратился в сосну, и сердце друга стало неуместно «тёплым».
Но я не о недостатках перевода:  как раз не в переводе дело. А – много, много лет я бормочу эти строки по-английски; и «дуб», и «друг» там – твёрдая опора памяти. Друг этот – я, который не забыл песню; и помню вместе со стихами интонацию своей учительницы в иркутском ИнЯзе Нинель Абрамовны Портянской: эта стрела памяти оказалась – длиною во всю жизнь.

Великий человек Вячеслав Всеволодович Иванов сказал нечто утешительное в конце недавней теле-лекции: в ответ на вопрос студентки – «как учить языки?» (а он их знает немыслимое количество) – он бесхитростно вспомнил о том, как учил наизусть куски из Оскара Уайльда по-английски в школе и – помнит их до сегодняшних своих восьмидесяти. И ещё он сказал: не надо слишком задумываться, вбирая в себя язык – как дети, которые интуитивно становятся блестящими пользователями языка, и даже гениальными словотворцами – ещё задолго до школы.

Маршак, Чуковский, Пушкин, Хармс, обязательно Диккенс, вообще хорошие книжки вслух на уроке днём и в семье вечером – вот опора живого разговорного языка. У наших маленьких детей - языка ещё до-письменного. Моя внучка в свои два с половиной года говорит – заслушаешься: исток её красочной, богатой речи – и перечисленные, и другие авторы; а ещё она завзятая театралка («бежит кур-рица с ведром, поливает кош-шкин дом»). Сверхсложный, вполне «иностранный» для себя наш язык осваивает играючи, не подозревая о причастиях и наречиях. Что-то с нею будет в школе?..

Школа сразу, начиная с первого класса, принимается деятельно усреднять язык ученика; и вот результат размером с огромную страну и в длинный ряд несчастных десятилетий: поголовная безграмотность и тощий, в считанное количество (мусорных по большей части) – слов в активном словаре соотечественников.

Великий человек Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский вспоминает о своей дореволюционной школе и переходит к школе нынешней: «Мы сейчас видим: у современной молодёжи, кончающей среднюю школу, невероятные, в сущности, непреодолимые трудности с иностранными языками. (А я добавлю: те же невероятные трудности с «родным» языком: С.З.)…И это, во-первых, связано с тем, что преподавание иностранных языков (совершенно то же – с «родным» языком: С.З.) в средней школе у нас поставлено – хуже некуда. Все эти учительницы своими иностранными языками не владеют, а владеют только какими-то педагогическими приёмами. А мальчишкам и девчонкам надо язык выучить, а не педагогические приёмы…И…так как преподавателям языков запрещалось в классе по-русски разговаривать, то, в общем, всё кончилось благополучно…Я вот довольно в совершенстве владел английским языком, сейчас немного подзабыл (С.З.: это он в 75 лет говорит, владея как бог красочным русским; в совершенстве – немецким, очень хорошо французским – после труднейшей жизни, куда, как водится, вошла и советская каторга), но не помню, чтобы я изучал или вообще даже слышал о какой-то английской грамматике. Мне какие-то друзья говорили, что она отличается тем, что состоит преимущественно из исключений. И у меня было много друзей, англичан и американцев, которые тоже утверждают, что они, в общем, тоже об английской грамматике никогда путём не слышали и она без надобности». (Н.Т.-Р., Воспоминания, М., 1995, с.65-66.)

Вся страна по многу лет сидела на уроках русского, иностранного, на уроках литературы – и на всю страну звучит унылое: «Не читают!»

Собственно, вот тема: урок словесности имеет право стать уроком чтения, уроком звучащего слова.

Как в нас отзовётся урок словесности – словарём ли, достаточным, чтобы понимать Пушкина, Бродского и Диккенса; книжками, среди которых идёт жизнь…или всё наоборот – проще и…скучней? Чем запомнится урок – ненужным комментарием к непрочитанному – как у меня  в школе много лет назад и - увы -  как сейчас? 

Школе нужен человек, который вместо кликушеского «Не читают!» - сам бы читал. Чтобы и для учителя, и для учеников каждый день жизни был днём книги, а каждый урок словесности - и языков, и литературы, - был бы уроком чтения. Не уроком учебника литературы, не уроком грамматики, а именно уроком чтения. Ведь с урока словесности выходит совсем не обязательно литературовед или лингвист, а, говоря по-сегодняшнему, - «пользователь» для языка и для книжки. А у кого лучше всего обучиться читать и говорить, как не у поэта – пожизненного гениального ребёнка-словотворца.

«Не читают!» - ещё и безграмотный, в сущности, выкрик: за множественным числом тут исчезает лицо отдельного человека, отдельного, именно этого читателя; и если учитель сам – читатель, то дальше не о чем горевать: кто-то пойдёт с твоего урока в библиотеку обязательно.

Нужно перестать быть рабами методик, давайте с удовольствием переместимся – на урок чтения.

Звучит глуповато, потому что р-революционность этого тезиса – «долой грамматику с урока языков и долой учебник с урока литературы» - мнимая, - настолько очевидна безрезультатность сегодняшнего урока. Если судить не по идиотским тестам (не может быть единственно правильного ответа на вопрос «по литературе»!), - а по начитанности и по грамотности ученика - вот был бы настоящий критерий производительности труда учителя словесности.

Учитель словесности - главный человек в школе по определению, учитель мысли и духа.

«Урок чтения» - это банально - потому что я ломлюсь в открытую дверь истории литературы. Ведь из трёх родов литературы два – лирика и драма – в принципе не рассчитаны на чтение беззвучное. Лирика – это слово под музыку, интонированное слово; лучше всего при возможности услышать стихи в авторской мелодии. Хорошего поэта от непоэта отличает не правильная тема, а – собственный звук (с темами у графоманов как раз обстоит благополучней). И драма без звука и движения, без театра – спящая красавица. Короткие же тексты лирические и драматические вполне обозримы и представимы в устном учительском чтении на уроке. Что до эпоса – он тоже до изобретения печатного станка благополучно тысячелетиями существовал в звуке голоса – сначала поэта, потом - чтеца. «Онегина» на уроке надо читать вслух, чтобы расслышать голос подлинного героя книги – её лирического героя, необыкновенно живого и непредсказуемого именно внутри эпической рамы; а не сводить всё к пересказу банальной, как мир, истории про ревность и дуэль и про то, как «она любит, а он – нет». Пусть «Онегин» звучит на уроке русского и продолжает звучать на уроке литературы.

Стихи и на русском и на нерусских языках – учить непременно наизусть, до полной уступки музыке, до полного отказа от банальных комментариев по поводу того, «что поэт хотел сказать». Что хотел, то и сказал! и надо его, поэта, услышать вместо утлых истолкований того, как «она любит, а он нет», или про ревность и дуэль, или про «тему России в лирике Есенина». Расслышать – и бубнить потом про себя всю жизнь. Бродский прав, говоря, что чтение вслух хорошего текста полезно даже физиологически (попробуйте: Диккенс на двух языках очень утешает; и «длинные стихи» Бродского очень способствуют глубокому дыханию: свидетельствую как астматик).

Я так понимаю, что, как теперь говорят, «по жизни» успеха достигают те, кто вышел во власть, в чиновники – а вы видели образованного, читающего чиновника? Чиновник вырастает из нечитающего подростка, а потом, вступая в управление культурой, соображает, как сэкономить бюджетные деньги. Послужить, так сказать, родине. Он вспоминает, как ему было скучно «на литературе». И вот страна экономит на уроках самого неэффективного предмета – языка, которого всё равно никто не знает, и – литературы, которую всё равно никто не читает. Вот и идёт сокращение часов и в школе, и в институтах, - даже в тех, где  готовят учителей языка и литературы.

И правильно! Чем меньше разговоров о постылом Гоголе на уроке - тем меньше пожизненной скуки и недоумений: кому они нужны, эти заведомо «мёртвые» души чичиковых и плюшкиных?

Не говорите – «не читают!» - читайте сами.
Честно – вы давно читали Бродского? Давно и сколько слушали его гениальные завыванья? Его словарь, самый богатый в истории русской словесности – 19 тысяч единиц! – внятен ли он вам лично, не раздражает вас, как раздражает многих ваших коллег? Помните? - он, оскорблённый и изгнанный из страны ничтожными чиновниками, стал Нобелевским лауреатом вовсе не из-за того, на какие темы высказывался; по звуку его не понятных западному уху стихов было ясно, что перед вами – гений.

На практиках в школе традиционно труднее -читающим студентам: они нарушают методически правильные схемы. Не-читающим легче с  методистами - строгими и усталыми учительницами, которые про Грибоедова всё давно знают и сыты им до тошноты, а отдыхают урывками – с ничтожной Донцовой или с дебильными сериалами.
 
Я помню свою школьную литераторшу – лучшего методиста столичного города. Её урок по Толстому был набором давно ею же расчисленных ответов на её же дурацкие вопросы о том, где Кутузов молодец, где Наполеон сволочь; и ещё про «дубину народной войны». Никто в моём неслабом классе не прочитал «Войну и мир», а отвращением к литературе не заболел из нас только один (это я: из-за мамы - вечной книгочейки, и из-за тишайшей Александры Ивановны – библиотекарши из районной библиотеки в нашем большом доме). Да и я прочитал «Войну и мир» через много лет: долго выветривалась память о школьной учительнице, царство ей небесное. Друзья мои подались в физики (хорошие, кстати, получились физики).

Помню недавнее возмущение практикующих словесников – заочников пединститута – когда я читал им «античного» насквозь Пушкина: в штыки приняли этот «иностранный» язык. А как вообще говорить, например, о «Пире во время чумы» - ведь это абсолютный, немыслимый по квалифицированности перевод с английского. Чего стоит плоское школьное литературоведение рядом с текстом, который просто по богатству своему – недоступен такому словеснику. И чего стоит урок английской грамматики, проводимый к тому же по-русски – ведь с этого урока никто не способен выйти на английскую улицу и хоть как-то объясниться. И чего стоит урок русской грамматики: он не в помощь пользователю, который как «ложил», так и «ложит», как «одевал» платье, так и «одевает»…

Не морочить бы себе голову отчётами перед методистами – впустить слово на урок словесности. Слово – вместо бесплодного комментария.

…30 часов звучит первая половина «Холодного дома» Диккенс на 2 дисках в моём чтении. Мои старшие дети в Германии уже их прослушали и требуют следующих (а это ещё 30 часов). Дочитываю.

А на фотографии – мы со старшими внучками движемся по Антверпену. Они держатся за меня, чтобы не отрываться от книг (одна на английском, другая на немецком).

Я за урок чтения.

Иркутск, октябрь 2010

 

 

Сергей Захарян

Комментарии  

#2 Роман 20.01.2014 12:31
Великий человек! Вылитый Гомер и мой преподаватель! Очень этим горд!
Цитировать
#1 Татьяна 17.01.2014 22:59
Многие, очень многие держатся за Вас, чтобы не отрываться от книг. Спасибо!
Цитировать

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Как называется журнал? "Иркутские кулуары"? Не знаю, никогда его не читал.

 

Сергей Якимов, юрист