вверх
Сегодня: 21.10.17
1.png

Терезин: честность перед прошлым


Это про то, что никто не забыт и ничто не забыто. Слышанная нами в пионерском детстве фраза здесь воплощена в строгую и бескомпромиссную реальность: ТАК надо помнить. Я не хотела писать про это. Потому что больно, тяжело и невыносимо. Но я не могла не написать – это было бы стыдным малодушием. Я написала про Яд-Вашем и отдельно – про его Детский мемориал. И была уверена, что тем самым отдала дань памяти, сделала то, что могла и должна была сделать.


Но тема Катастрофы человечества, судя по всему, уже выбрала меня. Потому, когда в январе нынешнего года мне предложили съездить в Терезин, я не удивилась.Провидение знало, что мне еще рано предлагать Аушвиц, более известный нам как Освенцим. Оно остановило свой выбор на сравнительно «вегетарианском» Терезине, что находится в 67 километрах от прекрасной Праги…


Терезин появился на карте Европы в 1780 году как крепость, которая постепенно превратилась в небольшой гарнизонный городок. Потом здесь была тюрьма, а в годы Первой Мировой – лагерь для военнопленных. Вторая Мировая сделала Терезин так называемым «образцовым гетто». Такое официальное название было дано этому концентрационному лагерю, узники которого постепенно депортировались отсюда в Освенцим и другие лагеря смерти.


К середине 1942 года город окончательно покинуло все гражданское население, и Терезин стал важным звеном в решении «еврейского вопроса»: полноценным стопроцентным концлагерем. Общее число пленных, прошедших через Терезин – 155 тысяч человек. По суровой иронии судьбы сразу после освобождения Терезина советскими войсками 9 мая 1945 года здесь была размещена транзитная тюрьма – теперь уже для немцев. Тюрьму закрыли в 48-м, и вплоть до 1996 года здесь находился военный гарнизон.
Сегодня в Терезине, обычном крохотном провинциальном городишке, живет меньше трех тысяч человек и, если честно, я вообще не понимаю, как они там живут. Но человек – такая тварь, ко всему привыкает…
Я кладу руку на тяжелую старинную дверную ручку, делаю вдох и открываю дверь в музей гетто. С него принято «начинать осмотр экспозиции». Мой блокнот всегда со мной. И я просто фиксирую, то, что вижу, что чувствую. Мыслей у меня нет, потому что понять и осмыслить это невозможно. По крайней мере, в момент нахождения тебя там. Потому что происходит вживление тебя в историю. Или же напротив – история вживляется в тебя: словно подсаженный под кожу энцефалитный клещ… Проводили нацисты и такие эксперименты. А дальше – неизвестно: выживешь ли ты, останешься ли ты прежним, или навсегда будешь отравлен.

Таково отсроченное действие Холокоста. Само это слово с греческого переводится как «всесожжение». Каких еще метафор и параллелей…


Дом, в котором сегодня расположился музей гетто, был построен в 19 веке как школа. Во времена гетто оно школой и осталось – здесь жили дети от 10 до 15 лет. Постепенно детский коллектив менялся: часть детей отправляли в Освенцим, на их место поступали новые узники.

В первом зале сделана инсталляция – дерево из старых кожаных чемоданов. На чемоданах белой краской намалеваны номера – Са323, L417… Я не знаю, что это за коды и что хотел символизировать автор, когда устанавливал один чемодан на другой, крепил их друг к другу так, чтобы получался условный ствол и условные ветки – безжизненные, но все же тянущиеся вверх. Наверное, там, наверху – свобода. Но только многим она доступна лишь через превращение в дым…


Бесстрастная информация на стендах: из подростков, обитателей этого дома, спаслись единицы, из учителей – никто. Кроме дерева здесь есть рисунки. Обычные детские рисунки. Дети за столом – слушают учителя. Футбольный матч. Домики, елки, много цветов… Комната, в которой стоят двухъярусные кровати… Снова цветы и дети, играющие в мяч… И подписи.
Руфь Клаубович, 13 лет, 21.4.31 – 19.10.44, Освенцим.
Дорис Вейнерова, 17.5.32 – 4.10.44, Освенцим.
Хана Бескова…


Они рисовали рисунки. Цветными карандашами, которые спустя десятилетия потускнеют, но цвет все равно останется… Потом кто-то приходил, - наверное, учитель, - и говорил: собирай свои вещи, вот чемодан, поедешь в новое место… - А рисунок? Я еще не закончила… - Ничего, он и так очень хорош. А там, на новом месте, ты другой нарисуешь… - Значит, можно взять карандаши? – Возьми, конечно… - А Руфь тоже едет?.. – Нет, Руфь не едет. Но это ничего, Хана, ты же уже совсем взрослая, тебе 10 лет. А с Руфью вы потом встретитесь, обязательно. Собирай чемодан…
Они потом встретились. Обязательно.


В следующем зале нет никаких стендов. Просто стеклянная стелла, в которой снизу подсвечена звезда Давида. А все стены светло-бежевого цвета, в одну непрерывную строчку заполнены рядом фамилий. Везде разные даты жизни. У всех одинаковая последняя точка – Освенцим.
15 тысяч детей в возрасте до 15 лет прошли через гетто в Терезине в период с ноября 41-го по май 1945-го. В живых осталось 245 человек.
83 тысячи взрослых жителей гетто были депортированы в лагеря смерти – Майданек, Треблинка, Освенцим. 35 тысяч умерли в самом Терезине. 3600 человек были отправлены в трудовые лагеря…


 … От железнодорожной станции Богушовичи пятидесятикилометровый путь до Терезина людей гнали пешком. Каждому с собой разрешалось иметь 50 кг груза. Каждый был уверен, что это – последний перегон, что здесь, в образцовом гетто, им позволят пережить и переждать ужас Второй Мировой войны. Однако 9 января 1944 года отсюда был отправлен первый транспорт на восток – до станции Аушвиц. Так в Терезине началось окончательное решение еврейского вопроса. Всего до мая 1945-го, когда Советская армия освободила город, было отправлено 60 транспортов.
… Был в Терезине и свой крематорий. Пепел сожженных людей хранился в небольших деревянных ящиках, похожих на почтовые. Один такой ящик выставлен в музее. На нем процарапаны буквы и цифры – Josefa Heller, 12.7.1872 – 29.IX.1942.
… Зал композиторов гетто. Композитор и организатор концертов гетто Виктор Ульман. Дирижер хора и оркестра Рафаэль Шехтер. Композиторы Гидеон Кляйн, Ганс Краса, Павел Хаас… В гетто также был театр, в котором ставили спектакли на иврите. И кафе. Можно было получить билетик и сходить в кафе. Все это и делало гетто образцовым, все это демонстрировалось официальным представителям Красного Креста, для которых руководство гитлеровской Германии устраивало показ: как хорошо и счастливо живут в гетто евреи.

Как только Красный Крест покинул территорию концлагеря, участвовавшие в показательных выступлениях, были отправлены в Освенцим.
… В экспозиции музея использованы афишные тумбы. На одной – афиши, а на другой – открытки, письма, дневниковые записи… Такое шоу. Под названием уничтожение людей. Или вот же, хорошее греческое слово – всесожжение.
… По всем залам в стены вмонтированы экраны, на которых безостановочно идут рассказы – живые свидетельства людей, переживших Катастрофу. Потому в залах вовсе не тихо, как и положено музейной атмосфере.
 Да еще пол. Скрипучий пол. Я понимаю, что он скрипит от старости, что это вообще свойство старых музейных полов, где паркет просто рассыхается от времени. Но когда в пространстве звучит каждый твой шаг…
Каждый шаг каждого человека звучит в мире. Как звучит – вот вопрос.
Да, известная мысль про то, что если бы не было в мире зла, как бы мы сумели распознать добро. Правда, следом идет вопрос цены. И уж совсем следом – вопрос ценности человеческой жизни. Да ценна ли она, жизнь человеческая? И если ценна – какими мерами мерить, какими шкалами какие графики выстраивать, какие реперные исторические точки на них отмечать? И если добро и зло определены как крайние точки этого немыслимого графика, то, что в середине?
А в середине – молчаливое согласие, молчаливое «меня не касается».
Ну, в самом деле! Как, каким образом касается нас с вами, живущих в 21-м веке история 70-летней давности, история, например, Руфи Клаубович, которой было бы всего-то 83. И дольше живут люди, и дальше, и внуками обрастают, а в таком возрасте – и правнуками… Каким образом отпечатываются на моих подошвах камни терезинской брусчатки, по которой с кожаными пронумерованными чемоданчиками тысячи детей – ДЕТЕЙ! – уходили в вечность через дым освенцимских печей. Ведь согласно логике обоюдности - не только мои следы теперь остались там, но и холод этих камней я увезла на своих сапогах…


Я ходила по улицам этого небольшого городка, всего-то 13 квадратных километров. Вон там -  крематорий, а тут бараки... Все осталось как семьдесят лет назад, когда в 44-м отправляли на восток транспорт за транспортом, спешили, торопились... А комиссия Красного Креста видела, как все по-доброму и с немецкой педантичностью устроено – даже кафе, даже театр, даже кино, которое специально к приезду комиссии по заказу СС снял заключенный режиссер Курт Геррон. Кино называлось «Терезиенштадт. Документальный фильм из жизни еврейского поселения». Впрочем, в прокат он вышел под названием «Фюрер дарит евреям город»… И ничего, что потом все посетители кафе, артисты, композиторы, да и Курт Геррон тоже, окончили свою жизнь в Освенциме. Как только довольная молчаливая комиссия все посмотрела и отбыла в свою Данию – именно датское правительство инициировало процесс инспекции концентрационного лагеря…


В сентябре 1942 года в Терезин был депортирован известный австрийский психиатр Виктор Франкл вместе с семьей. В концлагере Франкл работал как врач. А как ученый он собрал бесценный материал, на основе которого впоследствии написал книгу «Сказать жизни ДА. Психолог в концлагере». Книга получила мировую известность. А сам Франкл стал одним из ведущих психиатров, которые работали в направлении экзистенциальной терапии. Он выжил. В своей книге он пишет: «Так, я помню, как однажды утром шел из лагеря, не способный больше терпеть голод, холод и боль в ступне, опухшей от водянки, обмороженной и гноящейся. Мое положение казалось мне безнадежным. Затем я представил себя стоящим за кафедрой в большом, красивом, теплом и светлом лекционном зале перед заинтересованной аудиторией, я читал лекцию на тему «Групповые психотерапевтические опыты в концентрационном лагере» и говорил обо всем, через что прошел. Поверьте мне, в тот момент я не мог надеяться, что настанет тот день, когда мне действительно представится возможность прочесть такую лекцию…


Что было делать? Мы должны были пробуждать волю к жизни, к продолжению существования, к тому, чтобы пережить заключение. Но в каждом случае мужество жить или усталость от жизни зависела исключительно от того, обладал ли человек верой в смысл жизни, в своей жизни. Девизом всей проводившейся в концлагере психотерапевтической работы могут служить слова Ницше: «Тот, кто знает, «зачем» жить, преодолеет почти любое «как»…». На своем собственном страшном опыте Виктор Франкл доказал, что отсутствие смысла жизни является главнейшим стрессом для человека. Но если этот смысл есть – тогда человек может пережить любые ужасы, которые уготовило ему Провидение.
В жизни должен быть смысл. У всего должен быть смысл. Если он есть – тогда есть и жизнь. Но неужели эти страшные нечеловеческие «терезины» - тоже были частями смысла или даже некоего замысла… И, ох, как хочется, опуститься до обывательского восклицания: «но если Он есть – как же Он допустил?!»
Не допустил. Мы допустили. С молчаливого согласия. С молчаливого «не мое дело». С равнодушного полузабытья, которое с удовольствием цитирует ютюбную глупость про то, что «Холокост – это клей для обоев» (был такой ролик не так давно, миллионами просмотров облетел интернет). Как там у Ремарка? Человек, позабывший свое прошлое, обречен пережить его вновь… Мы почему-то думаем, что терезины и освенцимы – это еврейское прошлое, немецкое прошлое, европейское прошлое, что к нам, тем более живущим в такой дальней Сибири, это не имеет никакого отношения: и за нашей персональной дальностью, и за общей давностью лет.


Немецкий пастор Мартин Нимеллер, бывший узник Дахау, расположенного неподалеку, в 1946 году в одной из проповедей сказал:
«Когда они пришли за социалистами, я молчал – я не был социалистом.
Когда они пришли за профсоюзными активистами, я молчал – я не был членом профсоюза.
Когда они пришли за евреями, я молчал – я не был евреем.
Когда они пришли за мной – уже некому было заступиться за меня».

Может быть, поэтому я делаю уже не первый текст о Второй Мировой. Может быть, поэтому знаю и готовлюсь, что меня ждет Краков, откуда начинается дорога на Освенцим… Это не мазохизм, не извращенность сознания, не юдофилия. Просто, когда ты спрашиваешь себя вслед за Хемингуэем, ты уже знаешь ответ: колокол всегда звонит по тебе.


Если, конечно, ты честен перед самим собой. И перед прошлым.

Анастасия Яровая

Иркутские кулуары

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

ЖУРНАЛ В СОСТОЯНИИ ДОБЫВАТЬ ИНФОРМАЦИЮ ТАМ, ГДЕ ДРУГИЕ ДАЖЕ НЕ ИЩУТ


Сергей Вагаев, основатель проекта «100 друзей»

 

Архив новостей

Октябрь 2017
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
25 26 27 28 29 30 1
2 3 4 5 6 7 8
9 10 11 12 13 14 15
16 17 18 19 20 21 22
23 24 25 26 27 28 29
30 31 1 2 3 4 5

Мысли напрокат

10898040_840351376007524_8682891251796338323_n.jpg