вверх
Сегодня: 20.10.20
5.png

Россия сама отказалась от возможности влиять на мировые дискурсы

Современный мир — поле для конкуренции не только экономических, политических или социальных систем, но также идей, смыслов и концепций. Последние зачастую не имеют прямого отношения к науке в том виде, в каком мы привыкли иметь с ней дело: научное знание сейчас фрагментируется, а люди готовы скорее воспринимать обобщения и концепты. И если на протяжении ХХ в. имена изобретателей и ученых были известны всем(кто не знал Белла и Попова, Эйн­штейна и Бора, Курчатова и Ко­ролева), то ныне редкий читатель даже самой интеллектуальной газеты на­зовет пять нобелевских лауреатов по физике или химии за последние десять лет, вспомнит имя изобретателя интернета, создателя жидкокристаллического экрана или открывателя формулы виагры. К тому же естественные и прикладные науки становятся при этом настолько интернациональными, что говорить о них как о предмете гордости отдельной страны вскоре станет совсем затруднительно.

Пока специалисты в естественных науках изменяют наш мир, эксперты-гуманитарии пытаются его объяснять. Я специально сказал«эксперты», так как их сложно назвать классическим словом«ученые». Идущие процессы можно толковать по-разному, и от их толкования зависит реакция людей на происходящее. Порой новые тренды формиру­ются по мере изменения общественного сознания, и в этой«интерактивной» среде идеи становятся, как принято говорить,«мягкой силой»: через их приз­му люди воспринимают мир, определяют добро и зло, соглашаются с определенными стереотипами поведения или отвергают их.

Если бегло окинуть взглядом мир XXI в., окажется, что в нем сформировался центр создания таких концепций: это США и некоторые западноевропейские страны. Какое общество видится нам примером для подражания? Постиндустриальное. Понятие введено Дэниелом Бел­лом в 1967 г., концепция развита одновременно во Франции и США в 1970-1980-е гг. (Touraine, Alain. La société post-industrielle, Paris: Denoёl-Gonthier, 1969; Bell, Daniel. The Coming of Post-Intustrial Society, New York: Basic Books, 1973).

Как мы называем основной процесс современного мира? Глобализацией — термин предложен в 1985 г. шотландцем Роландом Робертсоном, теория разработана к середине 1990-х в Соединенных Штатах. С чем сравнивают конец холодной войны? Уже не с перестройкой, объявленной Горбаче­вым в 1985 г., а с «концом истории», озвученным Ф. Фукуямой в 1989-м(Fukuyama, Francis. The End of History? / The National Interest, No. 16, Summer 1989, затем Fukuyama, Francis. The End of History and the Last Man, London, New York: Penguin, 1992).

Проявлениями чего стали теракты 11 сентября 2001 г. и последовавшие за ними события? Не фанатизма исламистов, а «конфликта цивилизаций», в 1993-м описанного С. Хан­тингтоном(Huntington, Samuel. The Clash of Civilizations? / Foreign Affairs, Vol. 72, No. 3, Summer 1993, затем Huntington, Samuel  P. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order, New York: Simon & Schuster, 1996).

Почему Россия не находит общего языка со странами ЕС? По­тому что она принадлежит к миру modern states, а Европейский союз — уже давно post-modern entity, как поведал миру в конце 1990-х один из луч­ших британских аналитиков Роберт Купер(Cooper, Robert. The Postmodern Sta­te and the World Order, London: Demos, 1998).

Постиндустриален ли современный мир? Не очевидно — в Китае, который готовится стать экономикой № 1, промы­шленный сектор дает 47,8% ВВП. Насколько он глобализирован? Конечно, да, но даже в США более 85% потребляемых товаров и услуг — американского производства. Про«конец истории» уже забыли, а другой гуру, Роберт Кейган, уже сделал себе имя на провозглашении ее «возвращения»(Kagan, Robert. The Return of History and the End of Dreams, New York: Alfred  A. Knopf, 2008).

Каждая из претендующих на универсальность концепций имеет свои изъяны, но они порождают дискуссии и электризуют интеллектуальное сообщество. При этом дискутанты видят, откуда исходят эти импульсы, а откуда — нет. Россия — среди пос­ледних. Ее голос не слы­шен, ее интеллектуальные силы не заметны в глобальном диспуте.

Почему российские обществоведы если и участвуют в серьезных дебатах, то только в тех, где обсуждаются проблемы России? Почему мы не мо­жем предложить иного видения глобальных перспектив, сформулировать результаты своих размышлений в парадоксальной форме? На это есть широкий комплекс причин — как поверхностных, так и глубинных.

Начнем с «поверхностных».

Первая среди них — неструктурированность российского интеллектуального сообщества, а если говорить точнее — его отсутствие. В развитых странах существует четкий стереотип ведения обсуждений. Их участники разделены на школы и направления с известными лидерами; сформулированы принципиальные вопросы; ясны методы аргументации; очерчен круг исследователей, чьи труды заслуживают внимания. Так формируется круг, в котором продуцируются концепты. В России ничего этого нет. Определенные идеи«вбрасываются» с разных сторон, не имея при этом серьезной проработки, не будучи инкорпорированы в общий дискурс; практически нет общественно-политических журналов, публикующих концептуальные статьи, способные вызвать резонанс. Каждый из экспертов обращается скорее к публике, чем к другим экспертам; диалога практически не возникает.

Вторая причина — принципы экспертной работы. На Западе тон задают организации, которые называют think-tank. Деятельность их участников посвящена постоянному анализу определенных проблем и участию в их обсуждении в стенах и за пределами своих институ­тов. Эти авторы обеспечивают львиную долю публикаций в серьезных общественно-политических жур­налах; по мере их профессионального роста они переходят на позиции в ведущих университетах, создавая или укрепляя определенные научные направления. В России этого нет; академические институты работают в основном«по старинке», университетские посты воспринимаются мэтрами как синекуры, а большинство преподавателей научной работой не занимается. Авторы оригинальных идей возглавляют институты и центры имени самих себя. В стране отсутствуют небюрократизированные организации, способные улавливать новые смыслы.

Третья важная причина наших проблем — политизированность общественного интеллектуального пространства. Большая часть дискутантов реактивна — то есть они стремятся не выдвинуть новую концепцию, а откомментировать вбрасывающиеся политиками и чиновниками. Глеб Павловский, на мой взгляд, был прав, когда в 2010 г. дал одной из своих статей подзаголовок«Кремль как think-tank»(Павловский Глеб.«Демократия и ее использование в России» / Иноземцев, Владислав(ред.) Демократия и модернизация: к дискуссии о вызовах XXI века, Москва, 2010). Администрация президента при Владиславе Суркове или вновь созданные провластные«экспертные институты» выступают самыми значимыми генераторами концептов, в то время как в большинстве«нормальных» стран дело обстоит наоборот: власть оказывается комментатором замыслов, рождающихся в экспертном сообществе.

Но все это исправимо, было бы желание. Глубинные проблемы иные.

Первое — это непримиримость. В России нет массы равных точек зрения. Успешность обществоведа задается не тем, оригинален ли он, а тем, прав он или нет. А если кто-то прав, то все остальные не правы. По сути, в научной среде не допускается принцип мирного сосуществования — главное, что отличало и отличает науки и искусства от противостояния банд. А у нас даже религия — это православие; а все остальное — от лукавого. И никакие совершенные системы коммуникаций и научного обмена, даже если их внедрят, не наладят диалога, если его участники относятся друг к другу как к врагу — причем это имеет давние корни. Русская философия«правоты» — главный враг современного интеллектуального поиска в гуманитарном поле.

Второе — это традиционность. В российском мировоззрении как нигде си­льны устои. От идеи«третьего Рима» до пресловутой путинской«стабильности» здесь все проникнуто стремлением ничего не менять. Россия давно является своего рода status-quo power(Иноземцев Владислав.«A Status-Quo Power. Россия в миро­вой политике XXI века» / Россия и совре­менный мир, № 3[52], июль — сен­тябрь 2006) — страной, которая боится любой новизны. Но новые социальные концепты заведомо обращены в будущее — и рождаются в странах, которые не боятся будущего, олицетворяют собой его и готовы вести за собой других. Поэтому даже Советский Союз, спекулировавший на фразеологии революций, был более значим в глобальной идеологической матрице, чем Россия, где прямо и открыто говорят о том, что«эксперименты нам не нужны». Там, где не нужны опыты, не рождается и идей, так как идея — это инеллектуальный эксперимент, влекущий за собой эксперимент социальный. Мы боимся будущего — значит, мы не способны рисовать его образы.

Третье обстоятельство — продолжение первых. Те, кто боится будущего и не хочет перемен, всегда будут«обороняться», а не «наступать». А в обороне не до новых идей. Достаточно взглянуть на позиции того же Суркова и, например, Фарида Закарии по вопросам демократии. Оба понимают: в России квазидемок­ратическая форма правления. Но первый говорит о суверенной демократии, настаивая на праве страны не копировать западные формы — праве, которое никто не оспаривает. Итог: бессодер­жательный концепт о том, что страна сама решает, какую форму правления ей иметь, и никаких поводов для дальнейшей дискуссии.

Закария не отрицает особенностей России, но подходит иначе. Он видит, что российская система — не либеральная демократия; далее он обращается ко всем подобным и видит, что часть их соб­людает формально-демократические процедуры, а часть нет; выделяет нелиберальные демократии и либеральные автократии; анализирует черты развития государств обеих групп — и делает по­нятный вывод: от либеральной автократии легче перейти к ли­беральной демократии, чем от демократии нелиберальной(Zakaria, Fareed. The Future of Freedom. Illiberal Democracy at Home and Abroad, New York, London: W.W. Norton & Co., 2003). Поэтому идея illiberal de­mocracy вошла в учебники политологии, а концепт суверенной демократии уже не вспоминают. Идеи, относящиеся к одной стране и не объясняю­щ­ие глобальных трендов, никому не интересны — а в России иные не родятся.

Четвертая причина состоит в убежденности, что мир вращается вокруг нас. Мы не хотим объективно посмотреть на свое место в нем. Недавно  П. Хан­на впервые причислил Китай к числу трех главных игроков ХХI в.. Из них, заявил он, теперь состоит«первый» мир. Россия была отнесена им ко «второму», страны которого«не смогут утвердить себя в качестве сверхдержав, но чья поддержка способна подкрепить или лишить опоры заявку на доминирование, исходящую от любой из трех сверхдержав»(Ханна Параг. Второй мир, пе­р. под ред. В. Л. Иноземцева, Москва:«Европа», 2010). Автора ок­рестили русофобом, а теорию его не стали у нас даже обсуждать. Но если посмотреть на регион Тихого океана, окажется, что расположенные на его берегах азиатские страны обеспечивают совокупный ВВП в $21,8 трлн(или 48,6% от ВВП тихоокеанской части мира), а страны, не име­ющие к Азии никакого отношения(Северная и часть Южной Америки, Новая Зеландия и Австралия), — $20,7 трлн(или 46,1%). Остаток приходится на Россию — иде­ального балансира в этой части мира. По Ханне, мы должны быть главными в этой игре. Однако мы восстанавливаем империю на просторах бывшего СССР.

Примеры можно продолжать, но факт остается фактом: Россия сама отказалась от возможности влиять на мировые дискурсы. Между тем это легче, чем добиться достойного места в индексе экономической конкурентоспособности. Нужно только преодолеть провинциализм и самодовольство; суметь взглянуть на мир и себя как на единое целое с явными тенденциями; заговорить с оппонентами на их языке, а не придумывать понятия или теории, объясняющие лишь то, почему стоит оставить вас в покое. Смыслы, вопре­ки мнению последователей Щедро­виц­кого, не «выпекают». Их формулируют на основе анализа фактов, а не в досужих мечтаниях о желаемом.

Автор- доктор экономических наук, директор Центра исследований постиндустриального общества

 

Источник: http://www.vedomosti.ru/

Автор:Владислав Иноземцев


Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

ЕСЛИ ЧЕСТНО, ТО ЖУРНАЛ МНЕ НЕ ПОНРАВИЛСЯ. СЛИШКОМ ЗАМУДРЁНО ТАМ ВСЕ НАПИСАНО. ТАКОЕ ОЩУЩЕНИЕ, ЧТО ЕГО ПИШУТ ТОЛЬКО ДЛЯ ТЕХ, КТО ВО ВЛАСТИ НАШЕЙ СИДИТ.

Людмила Селиванова, продавец книжного киоска, пенсионер