вверх
Сегодня: 12.08.20
1.png

Журналы

Человек играющий

 

 

– Пётр, можно сразу к делу? Расскажите, для чего вы приехали в Иркутск? У вас есть какой-то проект в регионе?

– Речь не идет о каком-то одном проекте, мы пропагандируем теорию целостного действа. Это не такое дискретное восприятие мира, где ничто ни к чему никакого отношения не имеет: ни предметы в школе, ни люди друг к другу, ни культура к бизнесу или науке. Нам кажется, что всё имеет друг к другу отношение, – и это для нас ценно. Когда мы занимались развитием разных агломераций, то во всех тех центрах, что строили или помогали строить, нас всегда интересовало именно построение связанной среды, которая эффективна в разных её частях, каждая по-своему.

 

– То есть это такие проекты, которые начинают развиваться сразу в нескольких направлениях?

– Да-да-да, и они все питают друг друга, возвращают обратно результат.

 

– А здесь как дело обстоит?

– Здесь, на Байкале, у нас сложился некий внутренний договор, неожиданный для нас. Тут надо пояснить: у нас есть правило – мы всегда работаем только с собственником. И, приехав сюда, мы договорились с собственником – с Байкалом, а со всеми остальными мы не договаривались, всё остальное Байкал решает сам.

 

– И как вы об этом догадались?

– Мы впервые сюда приехали несколько лет назад в марте. Мы строили ледовые лабиринты, бегали по ним, хихикали, и какой-то человек подошёл и спросил: «Здесь что, можно что-нибудь загадывать?» – «Ну да»,– ответили мы. – «А давайте загадаем, чтобы БЦБК закрыли!» – сказал он. Что, собственно, вскоре и произошло. И теперь мы, видимо, обязаны жениться. Мы узнали о закрытии БЦБК и возможной реорганизации его в центр исследований, в культурный центр, в какие-то креативные сообщества – и подумали, что это очень адекватно. Теперь будущее города зависит от того, кто это будет делать. Со своей стороны, мы вошли в различные экспертные структуры, сейчас занимаемся созданием некоего экогорода. Я понимаю, что слово «экогород» вызывает ассоциацию только с Нью-Васюками, поэтому приведу в пример «Артстояние». Речь идёт о деревне Никола-Ленивец в Калужской области, куда приехала группа художников, которые купили там несколько домов и организовали крупнейший в Европе фестиваль ландшафтного дизайна. В Николу-Ленивец приезжают европейские скульпторы, архитекторы, множество публики, там существует образовательная структура, академия. Все арт-объекты делают местные мужики, которые работают на современных станках. И Полисский уже «жалуется», что за время существования фестиваля мужики стали художниками со своим мнением, они уже говорят, что красиво и что нет. Это реально работает.

И ещё. То место, где вы живете, очень привлекательно – не для мелких золотоискателей, а для мощных людей, для ученых, художников, которые, если будут созданы инфраструктура и среда, с удовольствием будут сюда переезжать, именно переезжать. И они будут образовывать здесь некую структуру. Тем более, сейчас такие времена, когда хорошо процитировать Бродского: «И если выпало в империи родиться, то лучше жить в глухой провинции у моря. И от кесаря далеко, и от вьюги».

 

 

– А вы слышали историю города Плес? Там тоже появился такой человек, полностью преобразивший город.

– Да. На самом деле, проект в Байкальске и его судьба, к сожалению, зависят не от нашей воли, а от… судьбы и от тех людей, которые, я надеюсь, хотя бы немного понимают то, что они держат в руках.

Но есть и другие важные для нас проекты. Один из них, который потихонечку разворачивается сейчас прямо у нас на глазах, – и мы в абсолютной влюбленности в этот проект – детская мастерская на Ольхоне. С одной стороны мы обнаруживаем совершенно невероятные вещи: насколько дети, находящиеся в нашей мастерской в Москве, и дети, живущие на острове, по целому ряду свойств этого времени похожи. Они неуспокоенные, немножко стронутые, что ли. Не так, как обычно дети бывают шаловливы, нет, у них внутри некая перевозбуждённость. Создаётся ощущение, что нынешние дети оторваны от взрослой жизни, они не за взрослыми идут, а отдельно, и представляют собой другую, следующую реальность. Им как будто всё время в больших количествах снятся сумасшедшие, безумные сны, и они не успевают их записывать. Либо это следствие того, что на них идёт огромный информационный поток и они не успевают его перерабатывать, либо они перерабатывают на иной скорости. Потому что за одно занятие может произойти 50 открытий, которых ты даже не ожидал. И этим они абсолютно похожи. А с другой стороны, они очень непохожи. И из этого сочетания похожести и непохожести, мне кажется, может родиться какая-то невероятная вещь, возникшая от полноты. Я говорю о чём-то художественном.

Ещё один, третий проект, который развивается, – для нас совсем фантасмагорический.

Мы очень много изучали древние системы, например, как должен быть устроен дом игры. Мы – театрально-исследовательская лаборатория. Естественно, мы занимаемся физикой, я имею в виду – физикой тела, телесными практиками: йогой, танцами, боевыми искусствами. Это исследовательская территория, где мы именно исследуем, продолжая традиции и Гротовского, и Брука, и Юхананова, собственно говоря, тех исследователей, которые именно лабораторски двигаются. И основная тенденция сейчас в развитии театральных исследовательских лабораторий в мире, будь то Сузуки, Мин Танака, Барба, тот же Гротовский; в Италии, например, Понтедера – это построение на Земле некоего исследовательского центра и работа в погружении, в отдалении от крупных социальных объектов, от города, что позволяет сосредоточиться. Потому что очень часто в игровой или в телесной практике ты приходишь к тому моменту, когда нужно, чтобы тебе никто не мешал. Просто три месяца, когда ты бы мог положить перед собой текст и понять, что там написано, как устроен семиотический ряд, как он может быть отражён в игровом действии. И мы чаем построить для себя на Байкале такой исследовательский театральный центр. Если говорить о России вообще, это, пожалуй, единственное пространство, где такое возможно. По сочетанию всех тонкостей: энергии, большой воды, огромного клубка этносов, которые существуют в особом типе невоинственного баланса. Это идеальная среда для работы с образной структурой.

 

– То есть вы для себя увидели какой-то потенциал, который имеет эта территория?

– Да. И мы немного сумасшедшие, мы завтра возьмём и переедем, но надо понять, куда, как, за счёт чего это всё будет здесь существовать. И сейчас наша задача – сформировать круг проектов, в котором реализуется принцип целостного действия, целостного видения, запустить несколько коммерческих направлений, чтобы понять, что они будут работать, за счёт этого мы можем приходить и строить что-то своё.

 

– Я была в подобной ситуации. Давно, приехав на Ольхон, вышла на берег и поняла, что мне хочется жить здесь. Съездила домой, в Москву, доделала дела, денег накопила – и переехала. А несколько лет назад знакомый меня спросил: «Скажи мне честно, ты вот столько лет здесь живешь потому, что когда-то увидела возможности для развития бизнеса?» Я посмеялась в недоумении: о чём речь, какие 20 лет назад были возможности для бизнеса? Ни воды, ни света! Идея. Получается, и вами сейчас движет идея?

– Именно. Только не забывай, когда ты переезжала, у тебя не было детей, а у меня 20 человек «детей», и у всех этих детей уже родились свои дети. То есть у нас в «Театрике» этому 3 года, этому 9.

 

– И вы хотите всей лабораторией переехать?

– Мы хотим переехать все. Один бы я где-нибудь притулился и пошёл бы делать проект. А у нас 7 морских контейнеров декораций, коллекция музыкальных инструментов. С Москвой нас сильно ничего не связывает, там нет нашей серьёзной лабораторной площадки, мы оставим там только детскую медиалабораторию.

 

 

– И часто вы так кочуете?

– Мы не кочевые, мы врастаем в землю до конца – и всё! Москва–Питер – это не кочёвка. Два года мы были в Москве, потом три года в Питере. В Питер из Москвы мы уехали от шума, но, приехав, обнаружили некую коллапсирующую структуру. Мы обнаружили, что вся культура уничтожена совсем, и это прекрасное пространство (я сам питерский), этот невероятный город для того, чтобы ходить и писать стихи или о чём-то думать, полностью лишён денег. А так существовать нельзя. И мы вернулись в Москву, последние два года провели там, потому что Москва всегда давала возможность осуществить крупный проект, компетенции у нас достаточно, и мы можем это делать. А сейчас, через семь лет, мы пришли к тому, что нам нужно время, чтобы резюмировать то, что мы за эти годы накопали, иначе – всё остаётся на поверхности.

 

– Вы оказались в положении тех детей, которые не успевают переваривать информацию?

– Именно. И мы поняли, что у нас уже отваливаются куски… То не успели, это не доделали – а это тупик. Потому что это то, ради чего мы вообще всё это делаем.

 

– А чем же для вас является театр?

– Вот не совру, если скажу – всем!

 

– Тогда что для вас всё?

– Игра для нас – главный, основной инструмент постижения Творца. Потому что природа творения – игра. Но суть не в том, чтобы выиграть или сыграть. Суть в том, чтобы через игру двигаться дальше, глубже, к Первоисточнику. Главным объектом исследования в театре является только одно понятие – действие. Театр всё время пытается ответить на вопрос, что такое действие. Пока никто не может ответить на этот вопрос. Потому что у него всё глубже и глубже природа первопричины. Вторичность, эстетика, это не интересует, это понятно. А вот что такое действие…

 

– И какое действие является необходимым, а какое – не необходимо…

– Да. Это и есть то, чем мы занимаемся.

 

– И вы такой подход применяете ко всему остальному?

– Именно. Потому что для нас нет не театра. Для внешнего человека мы даже сайт свой закрыли. Потому что заходил на сайт такой человек со стороны и читал: «Ура, мы вернулись из исследовательского путешествия по Индии!». А потом: «Ура, вместе с компанией «Фарм тра-та-та» мы построили то-то!». Или «Ура, мы построили детский центр!». Или «Ура, завтра играем дионисийскую мистерию», значит, полуголые люди бегают. И когда на сайт заходил индийский исследователь, он спрашивал: «Причем здесь всё вот это остальное?» Когда заходил бизнесмен, он говорил: «Вообще ужас какой-то!» Когда заходили родители детей, они удивлялись: «Это что за полуголые мужчины тут бегают?». То есть у всех начиналась страшная каша в голове. И мы быстро закрыли сайт, потому что объяснить каждому, что это всё целостно, невозможно! Нужно, чтобы человек сам это очень хорошо понимал. Потому что именно театр и является единственной причиной. Ты попадаешь в компанию – это уже театр. Ты идёшь по городу – и это тоже театр! Мне кажется, самое нереальное и глупое понятие – это реальность.

 

– Да, я называю это реальностью колбасы.

– Вот-вот. Ты сидишь, разговариваешь с каким-то о-о-о-очень конкретным человеком, и видишь, что все источники его действий абсолютно неконкретны, но он не отдает себе в этом отчёт! И поэтому то, что ты говоришь, неконкретно для него, – а оно очень конкретно.

 

– Да, часто сведение к конкретным понятиям приводит к тому, что в сухом остатке получается…

– Ноль, ничего.

 

– А что вы у нас на лекции чувствовали? Как народ в зале реагирует на эти концепции?

– Вообще-то, я давно не читаю лекции, потому что устал от обратной связи. Самый оптимальный для меня формат лекций я обнаружил в Москве – это формат джазовых проповедей. Когда садился джазовый оркестр наших друзей-музыкантов и играл смесь рока-джаза-блюза, и я под эту музыку – когда в ритм, когда не в ритм – говорил то, о чём хотел рассказать. Всё. Это же так адекватно: ты просто поёшь то, что хочешь. А здесь, в Иркутске, мне очень нравятся те люди, которые сейчас ко мне приходят. Я люблю сибиряков за то, что они крепкие, ясные, я это вижу во многих людях, которых встречал.

 

– Получается, как у Достоевского в «Записках из мертвого дома»: те люди, что выживают и приживаются, дают необыкновенно сладкий плод…

– Да, это серьёзно так. Мне кажется, в Сибири, чтобы быть просто адекватным самому себе, нужно иметь совершенно особую степень внутренней крепости и уверенности в себе и в том, что делаешь. Здесь утилитарности вокруг гораздо больше – холодно и нужна еда, здесь больше бытовых вопросов. И это же хорошо. Без этого получается распущенность ума. Что отличает некую выдуманную историю от научной фантастики? Станислав Лемм говорил, что он может объяснить, почему в его книге на Марсе вырастает именно такой гипотетический цветок. Потому что в этих физиологических условиях цветы растут именно такими. А когда в фильме на голове у героя из головы растут два гребня, это же лишнее, та самая распущенность ума. Поэтому выдуманная история отличается от научной фантастики. Выдуманная история не формирует никакого будущего, а все научные фантасты формировали будущее. Сначала ребёнок читает про лазеры, про какие-то устройства, через которые все переговариваются, потом он вырастает и начинает придумывать эти устройства, потому что в него уже заложен некий образ, он начинает его воплощать. Научная фантастика от науки не оторвана, она берёт какое-то явление, дальше фантазирует на тему, что было бы, если бы оно было развито. Именно так футурологи формируют некий образ будущего. А такой тип фантастики, в котором ничего нет, оно никакого будущего не формирует, в нем всё, что есть, просто переваривается в некую удобоваримую фантазийную кашу.

 

– И вы себя считаете футурологом?

– Да, мне интересна футурология. Именно с этой точки зрения мне здесь очень нравятся люди, они очень конкретные. И сейчас идёт какой-то неосознанный внутренний поиск, какое-то брожение, это просто слышно в пространстве. С одной стороны, это опасно – куда повернёт, туда и будет идти, а с другой стороны, это невероятно интересно – люди чувствуют, что нужно что-то делать.

 

 

Если вам захотелось узнать, что такое Лаборатория «Театрика», загляните в социальные сети http://vk.com/teatrikalab. Цитата со страницы: «Театрика – это активная независимая творческая группа, возглавляемая режиссёром и актёром Петром Немым. Была основана в 2006 году как команда молодых свободомыслящих активных людей, профессионалов в разных областях, с одной общей страстью − игра и театр».

 

Фото: Анастасия Борисова, Анастасия Сулико



Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

-Нельзя сказать, что "Иркутские кулуары" мы воспринимаем, как единственный источник информации, но то, что он заставляет взглянуть на привычные события под другим углом, это да. Это журнал, который интересно именно читать, а не привычно пролистывать, как многие современные издания. Не всегда мнения авторов созвучны твоему собственному ощущению, но определенно, позволяют увидеть многое из того, мимо чего сами бы прошли не останавливаясь. Бесспорно, "Иркутские кулуары" удачное продолжение телевизионного проекта "В кулуарах", который придумал и талантливо реализовал Андрей Фомин.

 

Андрей Хоменко, профессор, ректор ИрГУПС