Голоса в голове, или Зачем писать пьесы. Другая сторона Анны

Подробности

Создано: 22.12.2020 08:28

Просмотров: 2906

 

 

Когда листаешь ее ленту в фейсбуке, видишь веселую, открытую, общительную барышню. Она то в окружении подруг, то на Байкале, то в походе… Когда видишь на сцене, поражаешься ее благородной красоте. Ее легко представить в образе греческой богини, тургеневской героини, светской львицы. Но есть и другая Анна, та, которая любит уединение, музыку, мечты. Та, которая – за засовом. Мы поговорили с драматургом Анной Иоффе о театре, Бахе, страхе высоты – и влюбленности как принципе жизни.

 

Если любовь – то драма

 

– Слышала мнение, что драматургия – больше мужское ремесло. Дескать, мужчины лучше «конструируют» пьесы. Согласна с таким утверждением? Вообще, много ли в тебе женского – кокетства, любви к украшениям, и влияет ли это на творчество?  

 

– В детстве мама говорила, что я должна была родиться мальчиком. На даче с двоюродными братьями играла в машинки. Причем весьма своеобразно – мы брали крышки от кастрюль и носились с ними по всему поселку, как будто рулили. Бабушка ругалась: все крышки расхватали, суп закрыть нечем! И пеняла мне: «Ты же девочка, что за дикие гонки с визгами-воплями?». А мне было в кайф. Еще любила смотреть с папой футбол. Фильмы про войну. С годами женского, конечно, значительно добавилось. Но за пределами моего понимания остались: а) туфли на высоких каблуках; б) косметика; в) «рабыни изауры» и «дикие розы». Уж если про любовь – то драма. Ну или лирическая комедия. «Мыльность» мое сознание отторгало даже в очень нежном возрасте. Кокетничать не умела и не умею. Я женщина-друг. Украшения люблю знаковые, с чем-то связанные – с людьми или событиями. Что касается драматургии – не уверена насчет значимости именно мужского начала. Тут, мне кажется, значимость имеет желание выразить мысль в диалогах, не растекаясь на описания. А это сложно.  

 

– Вообще, как так получилось, что ты стала писать? Как рождались сюжеты, характеры? И какой, по-твоему, должна быть современная драматургия? Чем сегодняшние пьесы должны отличаться от пьес Шекспира или Симонова? 

 

– Пьесы возникли благодаря моему участию в театральных постановках. Сначала это был театр «Диалог» с замечательным руководителем, подвижником Валентиной Просекиной. Затем – авторский театр талантливого режиссера Александра Гречмана. Я работала тогда редактором в Восточно-Сибирском книжном издательстве, мы готовили к выпуску серию книг о династии Романовых. Меня так потрясли материалы о Павле Первом! Какая жизнь, какая короткая трагичная судьба! Сколько мистического, завораживающего, горького. Я поделилась этими мыслями с Александром Гречманом и посетовала: жаль, нет такой пьесы – вот бы поставить. «Так напиши», – спокойно ответил он. Я весело посмеялась, приняв это за шутку, а потом задумалась. Вдруг перед глазами возникли картинки, зазвучали разговоры. Слушала я их, слушала и поняла: надо что-то делать с этими голосами в голове. А что еще делать, как не записывать? Так строчка за строчкой родилась первая пьеса – «Мой маленький Павел». Спасибо Александру Евгеньевичу – он поставил по ней великолепный спектакль. Его очень любили зрители. Мне кажется, драматургия – и классическая, и современная – прежде всего должна быть честной, диалоги – живыми и достоверными. Меняется жизнь, меняются язык, реалии, атрибуты, но не меняются понятия добра и зла, поиски любви и прочие вечные истины. 

 

 Сцена из спектакля "Мой маленький Павел", в роли Екатерины Второй

 

 

– Театр Гречмана – что это для тебя больше: школа, увлечение, дружеская тусовка?  

 

– Это моя душа, моя свобода самовыражения. Как-то не увязываются у меня с ним понятия «увлечение» и «тусовка», хотя находили время тусоваться, да еще как! Школа – безусловно. Александр Евгеньевич – прирожденный педагог и психолог. Актерских работ у меня немного, но каждый раз это пиршество общения со зрителями, перетекание энергий со сцены – в зал, из зала – на сцену. Да, это волнение, но праздничное и захватывающее дух.  

 

– Писатель – это в какой-то мере отшельник. Актер – на виду, в свете рампы. Не было случая, когда ты так робела на сцене, что забывала слова? Насколько актер зависит от зрителей, от их реакции и настроения?

 

– Писательство мне ближе. Наверное, это родом из детства. В родительском доме было восемь тысяч книг. Папа (Сергей Иоффе – поэт, прозаик. – Прим. ред.) сидел за столом среди полок с книгами и печатал на машинке свои собственные. И шутил: «Восемь тысяч – мало, надо своих добавить». Он писал стихи и прозу – очень тонкие, нежные, всегда с грустинкой. Вообще, папа был совсем не публичным человеком, а я – серединка на половинку: часть меня – за засовом, часть – на публике. Я никогда не робела на сцене (волнение – это другое), фатально не забывала слов, а благодаря моим наставникам в экстремальных ситуациях научилась импровизировать. Это тоже ремесло, и серьезное, даже для актеров-любителей. Хотя нет… Был момент!  

 

 

В одном из спектаклей, по замыслу режиссера, свою партнершу по сцене я должна была выводить из зала, где она сидела, притворившись «рядовым зрителем». Мы заранее договаривались, в каком ряду и на каком месте она будет, чтобы мне ее не искать лихорадочно взглядом (это зависело от количества зрителей, наполненности зала). Идет спектакль, и вдруг я с ужасом понимаю, что в этот раз выяснить, где моя партнерша села, я забыла. А роль моя – в стихах, спектакль поэтический! Отсебятины не нагородишь, пока ищешь! И вместо того, чтобы произносить слова со сцены, как отрепетировано, я заранее спускаюсь в зал и играю там… тихо, проникновенно, подрагивающим голосом… будто несу свою боль людям. А при этом ищу мою партнершу. Зал тогда не дышал, внимая. В общем, неплохо вышло. Правда, от Гречмана мне влетело. Импровизации хороши, но небрежностей допускать нельзя. Просто повезло, что зрители в тот раз ничего не заметили.  

 

«Ау, музы, куда подевались?»

 

– Ты работала редактором, корректором. Тебе не кажется, что править чужие тексты – неблагодарное занятие?  

 

– Может, это покажется странным, но в работе корректора есть своя поэзия. Вот перед тобой текст – читаешь и улавливаешь мысль, которую хочет донести автор, подмечаешь детали, но часто при этом спотыкаешься, как о поверхность с кочками и корягами. Обязанность корректора – кочки и коряги в виде орфографических, грамматических, а иногда и стилистических, и фактических ошибок устранить, чтобы взгляд по тексту потек свободно, как по глади озера. Я умею это делать и люблю. Во мне эти сферы деятельности уживаются – корректура и творчество, и абсолютно друг с другом не конфликтуют. 

 

 С Валентиной Просекиной и актерами театра "Диалог"

 

 

– В твоей пьесе «Солнечная сторона Меркурия» есть такой шутливый момент, когда один из героев зовет музу: «... Ау!.. Музы! Куда вы подевались? Кто разрешил покинуть рабочее место? Вы обязаны служить искусству денно и нощно». Что нужно тебе для появления музы – кофе, музыка, уединение? 

 

– Уединение. Я вообще хорошо отношусь к одиночеству. Я с ним дружу, мне в нем комфортно. Это не значит, что я чураюсь общества – сколько себя помню, всегда в центре какого-то круга, участница событий и вообще за «любой кипиш, кроме голодовки». Но какие-то часы – исконно мои. Тогда двери закрыты, всем – до свиданья. Еще я меломан с детства. В десять-двенадцать лет слушала под одеялом музыку из старенького радиоприемника. Однажды так наполнилась токкатами Баха, что вышла к ужину, держась за сердце – реально давило изнутри. Мама испугалась, хотела скорую вызывать. Но это была хорошая боль, нужная. С медициной не связанная.  

 

 Сцена из спектакля "Вы столь забывчивы, сколь незабвенны", в роли Дамы

 

 

– Не мешает ли тебе быт?  

 

– Очень мешает! Поэтому в доме им занимаются все, кроме творческой женщины. Шутка, но лишь отчасти. В быт окунаться приходится, и иногда это даже доставляет удовольствие. Но такие порывы кратковременны. И боюсь, неубедительны. К прополке огорода меня в жизни не подпустят – я же там вырву совсем не то, что нужно. Не все корешки определяю по вершкам. Как-то, испытав чувство вины за свою хозяйственную никчемность, я решила приобщиться к делам земным и спросила у мужа: «А чего ты малину в огороде не посадишь?». Он посмотрел на меня с сожалением, как на пропащую, и ответил: «Уже лет пять как посажена». А я-то думала, она с рынка к нам в холодильник приходит… В качестве слабого оправдания: я неплохо готовлю блюда из мяса и фирменный блинный пирог с икрой. 

 

Грибная охота - это! Наше! Все!!! 

 

 

– Принято считать, что творческие женщины – натуры увлекающиеся, влюбчивые. Что чувство влюбленности им необходимо, как воздух. Или это стереотип? 

 

– Чувство влюбленности вообще необходимо – для жизни, не только для творчества. Это не обязательно влюбленность в человека – возможно, в музыку, в отрадный тебе уголок природы, в роман, который перечитываешь и перечитываешь. Как без этих искр в душе? Всё сразу становится серым, ничем не наполненным. Давняя влюбленность в «Русалку» Андерсена подвигла меня на пьесу «Пена». Бывают, естественно, периоды застоя, кризиса. Я в эти периоды становлюсь медленной, как черепаха, ворчливой, скучной и сама себе тягостна. Это время надо просто переждать, терпеливо, как непогоду. А потом – снова влюбляться! Муж, кстати, в курсе, он не возражает.  

 

С котом Сёмой

 

 

Боюсь высоты, обожаю высоту

 

– Помимо театра и музыки у тебя есть увлечения? 

 

– Пешие путешествия. Кеды на ноги – и вперед вдоль Байкала. Или куда-нибудь в гору. Есть планы и большое желание пойти куда-нибудь очень далеко или подняться очень высоко. Надеюсь, сбудутся. Все время что-то мешает.  

 

– А страха высоты нет? Вообще чего-нибудь боишься? 

 

– У меня есть страх высоты – и я обожаю высоту! Парадокс. Это невозможно красиво – когда глядишь вниз с вершины. И вот такой космический восторг во мне переплетается с ужасом, и получается гремучая смесь, от которой я летаю. И это еще на настоящих больших высотах я не была. Вот и думаю – кто ж оттуда вместо меня спустится?.. В глобальном смысле – боюсь неизвестности, потерь. В не глобальном – ос. Этих милых жужжащих насекомых с тонкой талией. Осе до меня, может, и дела нету – а у меня мурашки по коже и детский визг.  

 

Когда-то Анна родила Льва

 

– Знаю, ты любишь собираться со своими подругами. Что тебе дает это общение?

 

– Подруги – это вечная молодость. Вместе мы всегда девчонки. Есть у нас некие струнки озорства, которые не перетираются, не истончаются, не становятся глуше. Это уже связи сродни родственным. Хотя понятно и закономерно, что у всех давно свои взрослые проблемы. 

 

– Кстати, о взрослении. Чем восемнадцатилетняя Анна отличается от Анны сегодняшней? Жить в зрелости легче или сложнее, чем в юности? 

 

– Чем отличается? Зеркало в прихожей другое. Шучу. В юности было сложнее, зато свободы порхать было больше. Сейчас все воспринимается проще, зато подъемность крыльев не та. Любой возраст что-то открывает, а что-то закрывает. А вообще, мы всегда сами выбираем, сколько нам лет. 

 

С подругами

 

– Что мечтаешь написать в ближайшем будущем? Ты больше мечтатель или практик? 

 

– Детскую пьесу хочу написать. Или даже цикл детских пьес. Но таких «детских», чтобы одновременно и взрослых. Это эхо от «Ёжика в тумане» – тоже всю жизнь в него влюблена. И да, мечтатель я больше, чем практик. Но когда мои персонажи на сцене оживают и я вижу, как зрители внимают им, то смею думать, что сделала что-то реально хорошее. Можно себя скромно вознаградить – поесть мороженого и послушать Баха. И помечтать, разумеется!  

 

Екатерина Санжиева 

 

 

ДОСЬЕ 

 

Актерские работы Анны Иоффе:  

 

«Физики» Ф. Дюрренматт – Моника 

 

«Ромео, с добрым утром», по мотивам В. Шекспира – леди Капулетти 

 

«Вы столь забывчивы, сколь незабвенны», по драматургии М. Цветаевой – Дама 

 

«Мой маленький Павел», А. Иоффе – Екатерина Вторая 

 

«Чайка», А. Чехов – Аркадина 

 

«Орфей спускается в ад», Т. Уильямс – монахиня 

 

Пьесы: 

 

«Мой маленький Павел» 

 

«Пена» 

 

«Дуэль» 

 

«Трубадур»