ТЕЛЕФОННАЯ БАРЫШНЯ СОЛУЯНОВА

Подробности: Создано: 17.07.2020 11:34; Просмотров: 2730

Иркутская пресса 1917—1919 гг. корректирует устоявшиеся представления о Гражданской войне: голод-разруха, белые-красные. Обыватели продолжают жить привычными ценностями, для них вовремя полученная ссуда или книга из корпоративной библиотеки значат не меньше, чем сводки Штаба военного округа. Подробности – в репортаже нашей дежурной по времени Валентины Рекуновой и фотографа-реставратора Александра Прейса.

«Он довёл доктора до увольнения!»

Начали хорошо: Бигоцкому из Иркутской привокзальной конторы одобрили пособие в 300 руб. – сколько он и запрашивал.

— Тогда и мне не срежут: я ведь втрое меньше прошу! – с надеждой шепнула Солуянова и слегка покраснела.

— Бигоцкий не в счёт, – прошипел Густылёв. – Ему деньги дали из фонда жертв Гражданской войны. Как и Григорьеву, телеграфисту Тыретской конторы, – у них обоих красноармейцы разобрали имущество, когда отступали.

— Но как же так: мне ведь на лечение надо, и срочно: так доктор сказал! – чуть не расплакалась Лида и всем корпусом развернулась к членам правления.

В этот декабрьский день 1918 года профком почтовых и телеграфных служащих распределял пособия и ссуды. Из всех просителей смогли прийти только телеграфист Елисей Густылёв и Лидия Солуянова, телефонистка. И председатель сделал широкий жест:

— Пусть заходят тогда: чего в коридоре мёрзнуть!

Список претендентов был большой, но секретарь заранее всех разбила на группы, и голосовали уже целыми списками. Всем слушателям Народного университета утвердили пособия (по 50 руб. каждому). Сюда же подверстали почтальона Секерина с его сорока рублями на оплату курсов при Народно-просветительном обществе, и рассыльного телеграфной конторы Толмачёва, просящего сто рублей на погашение долга гимназии. Не пожалели и трёх тысяч на студенческую столовую.

— Чуешь, да? На учёбу без заминки дают! – оживился Густылёв – и как будто в насмешку профсоюзные отказали в помощи дочери почтальонши Лаврищевой, ученице начальной школы.

Елисей не смутился:

— Бабе веры нет. Вот если бы подписался сам Лаврищев, отец…

— Да она ведь вдова! Потому и просит о помощи! – сердито перебила Лидия.

Тем временем проскочило пособие жене телеграфиста Ананьева, попавшего под арест, беженцам из-под Нарвы и Оренбургской губернии, безвозвратная ссуда Тулуновской телеграфной конторе (на покупку муки и устройство буфета).

— Мы отложили одно заявление – Елисея Густылёва, – замялся помощник председателя, – он из группы слушателей Народного университета. Не было времени свериться с протоколами, но мне запомнилось, что этот… молодой человек уже пользовался нашим пособием.

— И я припоминаю! – с готовностью отозвался председатель. – Как же некоторые беззастенчиво забираются в общую кассу! Отказать!

Лидия во все глаза смотрела на Елисея, и да, на его лице промелькнули досада и удивление, но очень скоро их сменила мягкая ироническая улыбка. Судя по всему, никто в правлении не знал Елисея в лицо, и он, не таясь, вперился пристальным взглядом в председателя и помощника.

Наконец дошли до лечебных пособий и сходу выделили две ссуды телеграфистам Романову и Византийскому. Лидия снова взбодрилась, и в этот момент помощник председателя объявил:

— Вообще-то, таких ходатайств немало, а денег осталось совсем ничего. Давайте строже подходить! Вот прошение телефонистки Солуяновой. Хочет на лечение сто, нет - сто два рубля…

— Именно 102? – недовольно рассмеялся председательствующий.

— Именно 102, – в тон ему ответил помощник. – Кажется, впервые мы столкнулись с таким крохоборством.

— Предлагаю ограничить Солуянову пятьюдесятью рублями! – приказным тоном заявил председатель правления, и все быстро вскинули руки.

Лидия побледнела, хотела что-то сказать, но челюсть свело от волнения. Елисей посмотрел на неё, будто на ватную куклу, подхватил и вытащил в коридор. Усадил поглубже на скамью и несколько натянуто улыбнулся:

— Что так убиваться-то? Половину ведь дали, а это лучше, чем ничего.

— Крохоборкой обозвали меня! – отрывисто проговорила Лидия. – А за что?! Доктор насчитал 102 рубля – так я ровно столько и написала. Злые они! Сегодня же выйду из профсоюза!

— Вот те на! А он-то чем виноват? – удивился Густылёв. – До профсоюза у нас на весь почтово-телеграфный округ значился один доктор. Управление отслюнявливало ему сорок-пятьдесят рублей в месяц – на столько и работал. Давал справки о нездоровье – и всё. Чтоб с работы не выгнали, когда заболеешь. И никаких больничных, только самым упёртым удавалось иногда отжать у администрации двадцать-тридцать рублей. И когда больной умирал, семье никаких пособий не полагалось, так же, как и при родах. А если кто возмущался, то начальники отвечали: другие округа и этого не имеют! А профсоюз добился, чтобы было четыре штатных врача, да ещё и приплачивает из взносов узким специалистам. И на местных курортах у нас теперь есть свои палаты, и больничные койки нам оплачивают, и пособия похоронные выдают. Конечно, у нас не такая сказка, как у кооператоров, где и акушерка, и лекарства за счёт профсоюза, и в больнице можно по полгода лежать, да ещё и домашних своих лечить по три месяца. Но там случай особый: энергичный, работящий народ скооперировался и почувствовал свою силу. А наш профсоюз ещё разворачивается, так что я на него не в обиде.

— Считаешь, что справедливо отказали тебе?

— Это как посмотреть. Никакого пособия я, конечно, не получал, но им нужно было за что-нибудь зацепиться, чтобы мне отказать. Потому что для них я – «тот, кто довёл доктора до увольнения»!?

— Да глупая вышла история: штатный врач Иркутского почтово-телеграфного округа Русанов подал в отставку из-за… грубости пациента. А я только сказал ему, что у нас в Знаменском предместье проживает толковый врач Петров, и ему удобно принимать нас во всякое время. А управление нанимает для нас центровых, до которых ещё надо доехать.

— Так и надо было с управлением говорить. А всего лучше - через объединённый профком.

— Да, конечно, сглупил. Просто доктор мне очень понравился: такой солидный и рассудительный.

— Что же он тогда на тебя рассердился?

— Да с чего ты взяла? Он будто даже обрадовался: видно, искал причину уйти. У нас штатные врачи оформлены как почтово-телеграфные служащие, а, значит, получают мизерное жалование в несколько десятков рублей. А лечебница Штейнгауза приглашает доктора на 1500 руб. в месяц, да ещё и с возможностью подрабатывать в разных местах. Так что я очень кстати этому Русанову подвернулся. Наши профсоюзные ездили извиняться, администрация явилась с покаянным письмом и напечатала его в нашем корпоративном журнале, но доктор, что называется, упёрся. Кстати, он не требовал для меня наказания, но начальство разозлилось, что не удержало хорошего доктора, и теперь отыгрывается на мне. И я не в претензии, потому как сам виноват. А деньги всё одно достану и из Народного университета не уйду!

Разговор с Елисеем помог Лидии успокоиться, но обида оставалась ещё, и «телефонная барышня» не преминула пожаловаться своей старшей подруге Марии Павловне, телеграфистке-юзистке:

— Никто из мужчин не получил отказа в пособии (Густылёв не в счёт) – и только нас с почтальонкой Лаврищевой ущемили. Потому что некому нас защитить!

— Так издавна повелось. Моя бабушка определилась на телеграф вскоре после выпуска из женского института (то есть в середине 1870-х) и чуть не до кончины работала. Однако выше четвёртого разряда не поднялась, хотя и была на прекрасном счету. Теперь, полвека спустя, женщины допускаются и до второго разряда.

— Но потому лишь, что нас большинство.

— Разумеется! Что поделаешь, если дамы и барышни составляют теперь большую часть штата.

— Мы с братом окончили одно высшее начальное училище, но его сразу приняли на телеграф, а меня поманежили: не очень, сказали, образованна, желательно бы пять классов гимназии.

— Но приняли же!

— Приняли только в телефонистки, и потому лишь, что там особый подход.

— Помню, одну гимназистку с полным курсом забраковали: руки у неё оказались коротковаты. А у другой длиннющие, но недостаточно сильные – её тоже не приняли.

— А в нашем потоке одной барышне отказали из-за тихого голоса и не очень хорошей дикции. И слух на экзамене проверяли, и зрение, и о здоровье родителей спрашивали. Из десяти претенденток только мы с Фелисадой и прошли. Так радовались, но дама-экзаменатор быстро нас осадила: «Года на четыре вас хватит, может, и на пять. Так что постарайтесь за это время найти себе мужа». А я и трёх лет не отработала, стала сыпаться.

— Опять ты, Лида, о плохом, а ведь нам здесь лучше многих живётся. В Иркутске спокойно, а в губернии только за первые десять дней октября четыре нападения на коллег из почтовых контор – Тагнуйской, Баяндаевской, Устянской и Шамановской. Вооружёнными отрядами красных ограблены кассы, уничтожены телеграфные аппараты, убиты пять человек. Яльцев, начальник Шамановского почтового отделения (это в Балаганском уезде) потерял во время налёта красных жену, сам был ранен и чудом спасся. Он и теперь вынужден скрываться: живёт в архиве нашего управления с тремя малолетними ребятишками.

Вошь тифозная обыкновенная

Накануне Лидия Солуянова была в управлении почтово-телеграфного округа. И Мария Павловна Задарновская составила ей компанию, чтобы, как говорила она, «найти управу на зарвавшихся библиотекарей». Да, Лидия три недели уже не могла добиться выдачи нужных книг.

За последние месяцы очень сильно уплотнили и телефонную станцию, и почтово-телеграфную школу; кабинет начальника телеграфа был завален узлами и чемоданами беженцев, но всё же Мария Павловна с Лидией растерялись, когда ступили на порог управления почтово-телеграфного округа. Присутствие только начиналось, и изо всех кабинетов тянулись сонные лица; столы и стулья служащих были сдвинуты и забросаны одеялами и подушками. Сами служащие ожидали в коридоре, тихо переговариваясь.

— В том и опасность, что вошь тифозную (как и всякую вошь) сразу не разглядишь. Глеб Константинович уж на что аккуратный господин, а не досмотрел, заразился, и теперь неизвестно, поднимется ли.

— Я свой стол и стол соседа всякое утро обрабатываю, но у нас ведь что ни день, то и пополнение в коридоре, и, поверите ли, все мысли мои теперь об одном: заразилась или всё-таки пронесло?

Мария Павловна с Лидией боком-боком прошли до помещения экспедиции, где теперь размещалась библиотека. Ещё не все книги были расставлены, но объявление о замене залога на поручительства сияло как нимб над головой библиотекаря Андреевой. Да, прежде всё решалось залогом, но с сентября 1919 его заменили поручительством двух читателей. Не все телефонистки были записаны в библиотеку, да и отвечать собственным рублём за чужую халатность желающих не нашлось. А Марию Павловну библиотекарь Андреева сразу забраковала:

— Каждый служащий, по установленным нами правилам, может поручиться только за двух человек. А Задарновская исчерпала лимит.

— Что за дичь! – вспыхнула Мария Павловна. – Вы и бланки поручительств не принимаете, если вам их не доставили сразу, – почему?!

— Мы разработали правила, и там записано, что следует возвращать бланки сразу.

— Для чего записано? Разве это удобно для нас, читателей? Кстати, объясните-ка мне, отчего всем понятное слово ЧИТАТЕЛЬ заменено на УЧАСТНИКА БИБЛИОТЕКИ. Откуда такая выморочность? Нет, я всегда подозревала, что отдача власти на откуп маленькому человеку ни к чему хорошему не приведёт, – и вот вам: некто Андреева пустилась административною рысью.

— Я только заношу заявления в специальную книгу, а после передаю её Президиуму совета библиотеки.

— Вот, уже и президиум сочинили! В разгар Гражданской войны сидят и воображают о себе. А лучше бы подумать о книгах. Раза три ведь уже перевозили их с места на место – только в этом году.

Лида принялась объяснять (и довольно сбивчиво), как ей важно получить теперь книги, а Мария Павловна взяла «Книгу обращений к Президиуму совета библиотеки», исписала страницу с четвертью, а закрыв, объявила:

— Как видно, вас, Андреева, укусила вошь Гражданской войны. Берегитесь: вслед за нею идут тифозные вши.

Взяла Лидию под руку и торжественно удалилась.

В 1919 г. служащих Иркутского почтово-телеграфного округа обслуживали 8 врачей (педиатр, гинеколог, стоматолог, невролог, венеролог, лор, терапевт, специалист по кожным болезням) и фельдшерица-акушерка. Наряду со служащими принимались и состоящие на их иждивении члены семьи (родители, жёны, дети, малолетние сёстры и братья). С осени 1919 г. профсоюз принял на себя и оплату лекарств для своих членов и их семей (в особых случаях - и родителей, малолетних братьев и сестёр).

Из журнала «Наши думы», №6 (июнь-июль) 1919 г.: «По официальным данным, оказалось, что число служащих мужчин и женщин в Иркутской телеграфной конторе приблизительно одинаково: из 588 служащих 314 мужчин и 274 женщины. Относительно возраста замечается следующее распределение: служащих младше 21 года 60 чел, из них 42 женщины. Замечается полное отсутствие лиц, окончивших высшую школу; интересно также, что из 102 чел. со средним образованием 98 женщин. Этот факт достаточно объясняет то обстоятельство, что служба в почтово-телеграфном ведомстве слишком мало привлекательна для лиц со средним образованием. Кроме того, при обычной неравной оценке женского и мужского труда требования ведомства к образовательному цензу мужчин были несколько понижены".